Дурак. Книга 3
Шрифт:
И Отер принялся готовиться.
У невольников в племени не было ни своего угла, ни крыши над головой, а потому молодцу пришлось выдумывать, куда же прятать все то, что решил он брать с собой. Благо все же очень большую волю давали рабам славные, но нерадивые воины племени Хатлы, а потому не составляло никакого труда то у одной арбы, то у другой урвать нужные припасы. Где бурдюк с водой, где полоску сухого и жесткого, как ремень, мясца, а где и дряхлую веревку. Все это Отер старался неприметно рассовывать по углам шатра Ыгбея, здраво рассудив, что в одном месте хранить такое никак нельзя, а коль найдут жены аль дети кочевника бурдюк или кремень, то мало ли кто сунул. Барахла много кругом, все в хозяйстве нужно.
От мысли увести коня Отер отказался почти сразу. Во-первых, прав был Ыгбей, не любила лошадиная порода молодца. Во-вторых, все более или менее резвые лошадки словно своим умом жили, верные были хозяевам, признавали только их, и юноша искренне опасался, что чуть что такая ржанием может и тревогу поднять. А на дряхлой кляче или на убоину предназначенной далеко не уедешь, и тут уж коль погоня будет, то разницы нет конный иль пеший, враз догонят. Потому порешил Отер уходить пешком в надежде уплутать. А с припасами три дня можно в степи прожить, коль будут предки милостивы.
Дело оставалось лишь за оружием, но то парень благоразумно оставил на самый последний день. Еще хватятся какого пропавшего ножика или сабли.
За такими вот тайными сборами и проходили следующие дни, и когда караван перевалил через очередной холм, кочевник, сидя на любимой бурой коняке, крикнул:
— Пастбища!
И указал кончиком хлыста куда-то вниз.
Но Отромунд не глядел туда. Он все всматривался дальше, в серую дымку горизонта. Казалось ему, что видит он там приземистые башенки острогов, ребристые частоколы лесов, и даже воздух будто доносил тонкие родные ароматы полей. Конечно, всего этого не было ни видно, ни слышно, но парень уже пропал, мысленно он уже был там. Дома!
Остаток дня прошел в обычных хлопотах, а после весь вечер раскладывали постой. Караван словно тяжелый грузный жук ворочался в низине. Шатры впервые, наверное, на памяти Отера снимались с кибиток, разворачивались. Земля устилалась коврами, разбивались становища и коновязи. И только главный громадный цветастый купол так и остался на невиданной многоколесной телеге. Такую дуру да попробуй сгрузи. Неисчислимые табуны были отправлены в разные стороны на выпасы в сопровождении отроков, и по всему видать, обосноваться здесь планировали Хатлы на несколько недель.
Юноша как мог помогал то здесь, то там, сновал меж навесов, совался пособить, но по обыкновению лишь мешался и отсылался прочь. Ему надо было себя чем-то занять, потому как решил он твердо еще там, на вершине холма, что тянуть более не сможет. Внутри него бурлила помесь тревоги, нетерпения и ожидания. Клокотала, кипела. И казалось ему, что сядь он хоть на миг или же просто остановись, то не удержится, сорвется с места и понесется прочь в степь. Вот потому и докучал он всем и вся и к первым потемкам надоел уже доброй половине постоя так, что был приведен под руки к Ыгбею и препоручен с добрым советом — коль не придержит славный кочевник своего раба, то неровен час этому самому рабу нос и уши отрежут.
Кочевник похохотал, посчитав, что молодой невольник просто опешил от такого величия разбивающегося каравана, но все же осадил Отера и поручил тому чистить казаны.
И Отер чистил. И послушно ожидал окончания ужина семейства кочевника, сидя как на иголках рядом с тихим Укхом. А после на пару с братом по неволе вымакивал со дна котлов черствыми лепешками разводы жира и остатки мяса. И все поглядывал на быстро чернеющее небо. Но самым трудным оказалось дождаться окончания привычной болтовни Ыгбея с его россказнями про былины Степи, про славные подвиги старейшин Хатлы, про легенду о храбром Усбурмаке, который убил вождя псоглавцев в честном бою… Сегодня, как назло, кочевник был особо словоохотлив и угомонился лишь тогда, когда ночные дозоры уже в третий раз выныривали из мрака к их костру.
Благо за все то время, что довелось парню обитаться с караваном, выучил он, как часто являются ленивые ночные обходчики. Однако с большим трудом подавил он в себе жгучее желание вскочить сразу, как сморенный Ыгбей захрапел, и стал выжидать. И лишь когда от дальних шатров послышалось завывание какого-то из привязанных хтхэ, дающее понять, что настала глубокая ночь, Отер неслышно поднялся. Глянул на тихо сопящего под распряженной арбой Укха и двинулся к шатру.
Пора!
На то, чтобы в потемках разыскать схороненные припасы, ушло не очень много времени. Пробравшись к пузатому сундуку, что располагался за тяжелой ширмой в дальнем краю, юноша нырнул в него. То, что он будет не заперт, парень даже не сомневался — в племени вообще мало что держали под засовом, и такое понятие как личные вещи было очень расплывчатым. Надо тебе что? Бери. Только потом на место положи, да! Юноша до того пару раз заглядывал в заветный сундук, а потому точно знал, что искать. Стараясь не громыхать и не шуметь, очень быстро Отер выудил из деревянной утробы небольшой ножик. Тот самый, из великой палаты полканов. Уж больно хотелось юноше забрать свою добычу, так бессовестно отнятую кочевником.
Пробираясь к выходу, Отер бросил взгляд на один из ковров, обильно развешанных по стенам юрты. На нем красовалась кривая короткая сабля, предмет гордости Ыгбея. С миг постояв в раздумьях, парень покачал головой и решил не брать оружие. И тяжесть лишняя, и лишний раз злить кочевника не стоило. Мало ли, где поленится степняк гнаться за рабом, там не поленится мчать за семейным достоянием. Ну его!
Где-то в темноте вздохнула во сне одна из жен, и молодец поспешил прочь. А уже через четверть часа от крайних повозок нырнула крепкая фигура.
Скрылась во мраке ночи. Как не бывало.
Где-то всхрапнул у коновязи бурый конь. Видать, воем мертвеца потревожило.
* * *
Ночь в степи — тьма и холод. Казалось бы, лишь несколько часов назад воздух плыл от жары, и все вокруг изнывало под лучами солнца, но теперь все остыло так быстро, что от налетавшего ветра пробирала дрожь.
Отер шел спешно, почти бежал, однако не пускался наутек. Понимал, что силы на большой переход надо беречь. Да и поклажа, пусть и невеликая, а все же добавляла груза. Вокруг него шелестело во мраке бескрайнее море трав, шептало что-то на своем, непонятном человеку, языке. То ли норовило предупредить, то ли насмехалось. Много что чудилось сейчас юноше. То казалось, будто слышит он отголоски приближающейся погони, то виделись впереди огни с дозорных башен родных земель, то чудился вой невиданных тварей в непроглядной тьме. Сердце заходилось в груди больше от волнения, чем от ходьбы, и нет-нет, но парень замирал, будто потревоженный суслик, и какое-то время прислушивался к чему-то. После же поудобнее перехватывал походный узелок и устремлялся дальше.
Ему повезло. Небо было чистым, и серебряный блин луны освещал степь. Иначе можно было легко бы угодить в какой овраг или же лисью нору, а там уж с покореженной ногой точно далеко не уйти. Да и направление так было определить гораздо легче. Помогла тут наука дядьки. За время их странствий старый бирюк не переставал наставлять мальца, как верный путь выискать, как по следам идти, как по дереву определить, какой зверь проходил. Многое, конечно, Отер пропускал мимо ушей аль по обыкновению просто позабыл, но кое-что и осело под лохматой копной волос, запомнилось. И вот гляди ж ты, пригодилось.
Пробираясь сквозь высокую траву, юноша задумался, а отчего же тогда не смог он выбраться после чудесного спасения к тропе торговой? Ведь тоже шел, как дядька учил, небо читал, звезды читал, а все ж заплутал. Неужто степь не отпускала?
Припомнились ему вдруг ночные рассказы Ыгбея, дескать, Ржавая Степь — она живая, а потому все кочевники чтут ее, стараются лад найти. Даже, говорят, собакоголовые нелюди чуют ее, как родную. Потому и неуловимые, словно ветер, внезапные, будто стрела. А еще баял кривоногий кочевник, что в ночных степях водится много чужого, чуждого, что норовит заблудить, прибрать к себе, дабы пополнилось бескрайнее море травы новым вечным странником. Тогда еще Отер подумал, что очень уж это напоминало наших Ырку аль Блуда, да только те все больше желали сразу сгубить, а тут…