Чтение онлайн

Он выбрал первое.

Его не провожали — не такая важная была птица для племени, да и общее горе занимало умы кочевников гораздо больше, чем какой-то бывший раб, чьего имени никто даже и не удосужился узнать. Урус и урус. Разве что Ыгбей вызвался немного проводить вчерашнего невольника, дабы дорогу показать. А может, просто хотел хотя бы ненадолго покинуть стан безграничного горя. Само собой, лошадь степняк дал лишь до расставания, чтобы быстрее добраться. Дарить коня даже и не думал — расквитались и ладно.

Прощались скупо, холодно. Степняк хмуро глядел вдаль. Он все еще баюкал тяжело срастающуюся руку, а потому лишь мотнул головой:

— Два дня пути, урус, и ты выйдес к васым становисям. Не собьесся, тут степь прямая, загодя увидис. — Он перевел взгляд на спешившегося уже (и очень радовавшегося этому) Отера и усмехнулся натужно. — Ты все равно был плохой раб, урус!

«Хоть перестал добавлять свое извечное „ллэ“,» — только подумал молодец. Значения этого слова он так и не понял, но подозревал, что было оно чем-то бранным.

Парень слегка обернулся и коротко кивнул в знак благодарности. За грубыми словами кочевника все же читалась легкая печаль. То ли проникся он неким уважением к неуклюжему чужаку за тот недолгий срок, то ли просто жалел, что потерял раба. Пусть и плохого.

Отер чуть постоял еще, словно решаясь, и припустил прочь.

Лишь отойдя на добрых полверсты, он все же обернулся, хоть и дурная то примета. Вдали все также виднелся силуэт голого по пояс всадника, почти наполовину скрытого высокой степной травой. Рядом с ним покойно паслась неоседланная лошадка, что привезла Отера.

Парень не выдержал, махнул рукой, и почти сразу фигура кочевника дернулась, закружилась и потрусила прочь. Исчезла.

Молодец хмыкнул, почесал в затылке и пошел дальше своей дорогой. К родным рубежам.

В бурдюке булькали запасы воды, бил по бедру привязанный на веревку ножик, а солнце пока не так уж и палило. И от этого юношу вдруг переполнило какое-то дикое детское ощущение счастья.

Воля?

Воля!

И вновь бескрайняя степь кругом, и снова ноги неспешно переступают средь разнотравья.

До самого вечера юноша не сбавлял хода, стараясь держаться указанного направления, и все всматривался вдаль. Может появятся тупые конусы дозорных башен аль потянется в сизое небо дымок труб деревень? Но сумерки наваливались все сильней, а край так и оставался пустым. Лишь колыхался волнами трав под ветрами.

На ночь молодец пристроился в небольшой рытвине. Выкопал ножичком ямку и запалил крохотный костерок. Хоть привычных дома хвороста и деревяшек было тут не сыскать, однако ж за время своего пленения подглядел он у молчаливого Укха кое-какие хитрости степняков. Так, например, вызнал, что добро и долго может чадить корешок местной травы, похожий на гнутую подкову. А вот наваливать поверх огня сушняк из пушистого сухоцвета не стоит — только надымишь на всю округу. Да и обмолвился как-то Ыгбей, что от того чада плохие видения приходят. Совсем злые. Такие, что можно не проснуться.

Большого огня парню было не надо — степные ночи хоть и холодные, да только веселый кочевник все ж не поскупился, выдал теплый плотный кафтан да шапку на меху. Удобно! Днем солнце не палит, после заката мороз не бьет. Так что угольки чадили больше на случай, коль шакалы наберутся смелости выведать, кто это там в темноте остался. Да и все одно веселее с живым пламенем. Не так тьма бескрайняя давит.

Так и сидел, привалившись к земляному краю, глядел на пляшущие язычки костра, что облизывали почерневшие корешки, и все медленнее моргал. В какой момент веки его смежились, Отер так и не понял. Да и вообще не похоже было происходящее на сон, просто все вокруг вдруг стало каким-то маревным, тягучим. А так — все то же. Непроглядная чернота степи, алые всполохи, отсветы на бурдюке, только вот… Сам не понимая зачем, молодец медленно потянул из ножен короткое широкое лезвие. Повертел в руках. Будто впервые видел. Хотя, может так и было — ни разу после шатра полканов, откуда выкрал он безделушку, толком и не осматривал он свою добычу. А потом Ыгбей забрал. Поди ж ты, красивая цацка, оказывается.

Бездумно глядя на лезвие, Отер крутил его в ладони. На первый вид обычный нож, какой у каждого вольного русича на поясе болтается, но было в нем что-то завораживающее, манящее. Или же это отблески костра так дивно играют, навевают чудеса? Но нет, что ж парень ни разу не видел, как пламя на железе пляшет, ни разу на ночевьях не сидел? Было тут что-то иное…

Отромунд медленно качнул рукой в одну сторону, в другую, и на миг ему показалось, что на железе мелькнули какие-то узоры. Диковинные, не родные, каких раньше не встречалось. Не походили они ни на угловатые рисунки Руси, ни на витые закорючки чуди и северян, ни на палки-стрелки волотов. И уж тем более на «куриные» письмена злодеев умрунов, коими любили те черкать на местах своих расправ. Дивные закорючки мелькнули, дрогнули и пропали, как не было.

То ли сон был такой, то ли сам Отер не уразумел, в чем дело, а только не возникло у парня никакого удивления аль испуга. Мало ли что померещится на лезвии украденного у конелюдей ножа, что лежал в шатре посреди древнего небывалого оружия. Подумаешь!

От этой мысли юноша отчего-то хихикнул и вновь покрутил ножик. Опять выглянули узорчики, но на этот раз более смело. Проступили вязью, остались. И почти тут же налетел вдруг ветер стылый, да такой, что даже под хваленый степной халат пробрался в один миг и прижались в испуге язычки пламени. Будто норовили укрыться, схорониться. А чем меньше становилось света огня живого, тем сильнее стали проступать закорючки. Поплыли по ножу, словно смола пролитая. Заполнили собой всю сталь, вот-вот перетечет за края, на рукоятку, дотянется до руки…

— Спрячь цацку!

Отер, завороженный диковинным чаровством сна, не сразу обратил внимание на голос. И впору бы вскинуться, всполошиться — не доброе дело, коль из ночи степи тебе кто советы давать начинает, однако ж юноша только продолжал глупо улыбаться да глазеть на чернеющий нож.

— Убери, кому говорят! Не корми!

Парень все же встряхнулся, мотнул головой, отгоняя наваждение, и одним махом вернул странную вещицу в ножны. И сразу будто перестала давить ночь, сгинул незваный гость-ветер, а костерок вновь весело заплясал, радуясь махонькой воле. Да и сна будто и не было вовсе.

Прикорнул что ли?

И только теперь удосужился парень задуматься, а был ли голос в ночи, или тоже в дреме привиделось?

Часто моргая и пытаясь подавить зевоту, молодец стал озираться. Хоть и понимал, что дело то бесполезное — от костерка света-то чуть. Руку вытяни и уже темень. Однако, все же крутил головой.

— А ну выходи, во мраке только вороги прячутся! — с легкой хрипотцой крикнул Отер, сам не понимая, зачем. Глупость несусветная. На много верст неоткуда тут советчикам взяться. Крикнул и замолк тут же, от ужаса и удивления разинув рот.

Потому как ночь у дальнего края рытвины дрогнула.

Ступая по жухлой траве к нему шагнул… дядька.

Это не он ли в дреме советы и давал юноше спрятать ножик? Да и был ли это сон? Или, может, до сих пор он спит, и чудная степь так глумится над ним?

Не в силах хоть что-то выдавить, дурея от каши, закипавшей в голове, парень только и мог, что глупо смотреть, как бирюк проходит мимо него, осторожно обходит ямку с костерком и садится напротив.

Вот пристроил любимое копьецо поперек колен, пожевал ус. Достал откуда-то кривую неоструганную деревяшку и спокойно, как ни в чем не бывало, стал ее обтачивать. Словно не было вовсе долгого расставания, бегства Отера, полканов, близкой смерти в реке и многих недель блужданий по степи. Как будто отлучился до ветру молчун, а теперь вот вернулся и уселся напротив.