Чтение онлайн

Жеребенок.

Мальчик зевнул, слегка разморенный переходом, и слегка дернул идущего впереди отца за рукав.

— Тятя, мы от Пня Пневича сразу домой воротимся? — Он старался держаться взрослее (по крайней мере ему так казалось), но в только начинающем ломаться голоске сквозила растерянность и усталость.

Мужчина слегка обернулся, тряхнул черной, еще даже не начавшей седеть, бородой и мягко улыбнулся. Усищи его, забранные серебряными колечками в аккуратные косы, расползлись в стороны, как пологи шатра, обнажая ряд крепких зубов.

— В третий раз докучаешь ты мне этими распросами, Глебушка, — не сбавляя шаг, пробасил он и улыбнулся еще шире, заметив, как смутился малец от ласкового обращения. — Идем на поклон к лешему, чтобы приютил он нас на несколько дней. Чтобы зверь дикий не лез почем зря, чтобы деревом поваленным никого не зашибло, аль в овраге ногу не искалечил. Потому как переждать надобно нам. Говоришь, говоришь, а у тебя в одно ухо влетит, в другое вылетит. Память, что у глупой белки.

Батя хохотнул и кивнул в сторону дальней елки, на одной из лап которой раскачивалась в озорстве пушистая кроха. Мальчик даже пристально вгляделся в нее, уж не та ли егоза, что только недавно скакала по верхам? Но все же собрался, вернул разговор.

— Не гневись, тятя. Помню я, — важно сказал он, насупившись. — Что идем мы в лес хорониться, пока старый знахарь Гвянчик, что на отшибе за дикой рощей жил, дух не испустит. Да только в толк не возьму, зачем нам всем урочищем в такую даль тащиться? Неужто не могли по хаткам попрятаться да и всех делов?

Он ненадолго замолчал и добавил уже тише:

— Да и Гвянчик… Он добрый был. Всем помогал. И тебе, когда ты после набега только вернулся, раной долгой маялся. И Калику, когда того под телегой придавило. И Краснульке, девке со двора Кривлятых, когда окривела она от ссоры с кикиморой. И мамка в Лес уходила легко от настоев Гвянчика, без боли… — Он замолчал, часто задышал и шумно сглотнул, стараясь побороть подступающие слезы. Все же нельзя нюни распускать. Добавил хрипло: — Да много кому пособил. А мы его вот так бросили. Да и коль помрет он там один-одинешенек, то кто ж его изрубит, чтобы нежитью поганой не обратился?

Отец мальчика вздохнул, пропустил мальчишку вперед (благо тропинка расширилась, дала ход двоим). Положил широкую ладонь на плечо сына. Так и пошли дальше рядом.

— Понимаешь, Глеб, — на этот раз он обратился к мальцу серьезно, и тот притих, давно усвоив по интонациям тяти, когда разговор пойдет действительно важный. — Есть люди, которые носят знание, силу. И это не только колдуны да босорки, что норовят вред учинить. Это и знахари, и волхвы, и обрядники. Живут они с нами рядом, всегда готовы на помощь прийти. Ну то ты и сам разумеешь. Да вот только та сила, что внутри них, меняет их. Страшную цену платят люди знания за умение свое. Оттого после и умирают они долго, люто. Потому как сила их не хочет просто так уходить, ищет она себе новую жизнь. Вот оттого, как приходит пора такому человеку духом исходить — никому нельзя быть поблизости. Оттого и идем мы на то время подальше. Потому как будет сила звать любого, манить, морочить. Дабы привлечь к себе. А там уж… стоит только нашему Гвянчику, например, тронуть кого, и тут же сила перейдет к новому хозяину.

4. Сказ про земли родимые, путь неблизкий и избу без крыши (часть 2)

— Так разве ж плохо то? — изумился мальчишка, которому казалось весьма заманчивым уметь ворожить аль раны залечивать.

— Не добро, — грустно улыбнулся отец и потрепал сына по волосам. — Потому как знание это запирает дорогу к Лесу. То еще до раскола было. Человек, что свой век отжил, в Лес идет, под ручку с Ягой-проводницей. Колдуны же да знахари нипочем не найдут туда дорогу. Страшно умирают они, в муках. А после упырями стать могут.

— Так сейчас в Лес всем трудно путь найти, тятя, — тихо сказал Глеб.

— Теперь да, — грустно согласился отец. — Но мы верим, что все же можно.Что рано или поздно забредет туда ведогонь мечущийся, сыщет тропку. А людям знания путь туда заказан. Совсем.

— Так они же добро тоже творят, — изумился мальчик. — Ладно там чернокнижники аль ведьмы, но тот же Гвянчик. Он дед, конечно, с дурнинкой был, гонял нас бывало клюкой. Но так и мы помет козий в него кидали. Но благих дело-то он сделал не перечесть! Его-то за что, чтобы и в муках, и в упыри?

— Уклад такой, — пожал плечами отец. — Испокон веков так повелось. Уж никто и не упомнит, с чего вдруг. Оттого и дают слабину некоторые волшбари, заключают уговор с Пагубой проклятой. Чтобы избавить себя от мук страшных да после смерти не упырем стать, а колдуном мертвым. Умруном. На великое зло соглашаются.

Тят оборвал себя, нахмурился и добавил:

— Тю, что-то мы с тобой не про хорошее заговорили. Не к месту. Ничего, уйдет Гвянчик, а мы уж потом и проводим его, и серпик в домовинке поставим, чтобы упырем не вернулся. А пока, Глебушка, не тревожься. О, а вон и Пень Пневич. Пришли!

Мальчик в этот раз пропустил ласковое обращение отца мимо ушей и с открытым ртом уставился на открывшуюся полянку. В вечерних тенях на ней возвышался громадный остов пня. Некогда могучее дерево оставило от себя в земле лишь корявое почерневшее основание. Был он широк так, что, наверное, охватить его не смогли бы и пять таких, как тятя. Торчащие из земли коренья ветвились во все стороны, отчего Глебу сам пень жутко напоминал мизгиря. Замер, ждет.

Оторопевшего мальчишку отец со смехом подтолкнул в спину. Пошли, мол, герой. И людская толпа стала постепенно наполнять поляну, собираясь вокруг громадины. Теперь народ стал негромко гомонить, копошиться. Кто-то собрался уж было разворачивать гостинцы и проводить обряды да дары лешему, когда вдруг над лесом разнесся визгливый бабий крик:

— Пропала! Радочка пропала! Лапушка! Унесли, унесли лембои!

Толпа расступилась, и на поляну буквально выпала толстая баба. Глеб сразу признал в ней горластую жену острожника, хромого Пеги, Голубу. Известную на все урочище склочницу. Не раз она гоняла мальца от своих ворот. Но все больше потому как с недавних пор завел крепкую дружбу он с ее старшей дочкой — Радой. И от крика бабы у мальчишки все внутри сжалось.

Он с тревогой кинулся было к отцу, но тот и без него уже вышел вперед. Нахмурил брови и гаркнул так громко, что присмирела не только Голуба и все селяне, но даже и птицы вокруг:

— Цыть! Хватит напраслину возводить. Наболтаешь пустое сейчас так, что потом еще наши внуки будут у лешего прощения вымаливать. Где видела ее в последний раз, говори? Думай, баба!

И тут Голуба вдруг потупилась, замялась, и всем стало понятно, что скорее всего она давно уже шла да болтала с товарками, оставив все свое многочисленное потомство на заботу друг о друге.

Понял это и староста. Сложил руки на груди и выжидательно воззрился на бабу. Селяне стали обступать их. Уже все давно забыли про подношения, про долгий переход, и теперь в воздухе витал один вопрос — а куда ж делась девочка? И хорошо бы идти искать, да только вот-вот уже опустятся сумерки, а там и до ночи не более пары часов. Тревожный ропот стал набирать силу, и перерасти бы ему в гвалт, когда вперед, еле выбравшись из-за широких юбок Голубы, не протиснулась другая девчушка. Совсем кроха, малютка с длинными белесыми косами и невероятно чумазой мордочкой. Поначалу на нее никто и не обратил внимания, однако ж та набралась смелости, шагнула к отцу Глеба и дернула того за подол рубахи.

Хорошо так дернула, со знанием.

И отчего-то все вдруг притихли. Десятки взглядов устремились на малютку и сам староста сначала наклонил голову, а там и присел, дабы заглянуть в глаза девочке. Глеб тоже выглянул из-за спины тяти. Он весь обратился в слух. Мальчишка узнал в чумазой сестрицу Радки, и понятно было всем, коль малая набралась смелости выйти в круг гомонящих взрослых, то уж точно не для пустяка.

— Говори, — мягко, но властно сказал староста и постарался улыбнуться.