Чтение онлайн

— Так… Это, — парень прокашлялся, часто заморгал глазами. На широком лице его отразилась неимоверная работа мысли. — Чтоб запутать, заплутать, значит…

— А то ты без мороков с этим плохо справлялся, — хмыкнул дядька и шустро занырнул в походный узелок парня. Еще за одним куском.

Отромунд невольно улыбнулся в ответ и все глядел, глядел на диковинное наваждение, которое и не было им вовсе. В груди парня начало что-то медленно сдавливаться, будто кто взял и стиснул сердце в кулак. В горле вновь встал ком, но уже не от острой конины. Глаза застили проступившие слезы, и он одними губами только и выдавил:

— Дядька?

— Дошло! — ощерился обычно хмурый бирюк и не удержался, потрепал парня по волосам.

Отер же одним рывком навалился на молчуна бешеным медведем, подмял под себя, а после еще долго с диким ревом таскал несчастного дядьку по округе, выкрикивая бессвязные песенки и подбрасывая друга к чернеющему небу. Будто и не крепкого мужика в кольчуге да одежках кидал, а мальца голоштанного. Дядька притворно охал, однако ж не противился.

Пусть потешится — радость парню.

Лишь когда Отер все же выдохся да притомился, сели они вести беседы. Парень рассказывал про свои странствия да злоключения, как с торговцами шел, как меч-кладенец выкрасть хотел, как полканы казнь ему учинили да как в полон попал. На этот раз говорил все, без утайки, как на духу. Уж больно велико счастье было от встречи нежданной. А там уж дядька коль заругает, то так тому и быть. Да и по делу будет, если руку на сердце положить. По делу.

Дядька же в ответ поведал о том, как очнулся на постое в остроге да как, не обнаружив парня, бросился искать непутевого. Быстро сообразил молчун, что удумал молодец, а потому в тот же день и приняла в себя Ржавая Степь одинокого путника. Тут и думать нечего было, чтобы мальца шального без попечения оставить. Делов ведь натворит.

— … и, смотрю, натворил! — усмехнулся в усы дядька. — Накуролесил как в последний день перед свадьбой, а, малец?

Отер лишь виновато развел руками да качнул широкими плечами. Чего уж там, было и было. Судя по всему, нагоняй от бирюка откладывался. А коль и иначе, то ничего не могло бы сейчас испортить радость встречи.

Так они и прогутарили до самого утра. И даже сна не было ни в одном глазу, столько чувств да счастья вдруг расплескалось после долгой разлуки и тягот.

Один раз только нахмурился дядька, глянул грозно, как умел порой, да сказал негромко:

— А за меня, малец, не думай! Ишь, нашелся, защитничек-оберегатель. Я, знаешь ли, такого повидал да в таких переделках бывал, что и не пересказать. Уж сам порешу, как мне быть. Уяснил?

Юноша лишь кивнул и дал зарок более сумасбродством не заниматься и дурнины не чинить.

На последнее бирюк только и хмыкнул что-то вроде: «Да трех дней не пройдет, чтоб ты глупость не сотворил!» Однако заострять не стал. Ударили по рукам, на том и порешили.

А как первые лучи стали разгонять мрак над степью, друзья уже были на ногах, готовые продолжить путь. Только на миг тронул молчун юношу за плечо, сунул в руку что-то и буркнул:

— Не теряй больше, раззява!

Отер недоуменно глядел на ладонь, где замер кругляш яйца. Того самого, что перед уходом парень заложил под бок дядьке. Непонятного дара чудной знахарки…

Хмыкнул парень, кивнул благодарно да и сунул отдарочек за пазуху, после чего оба двинулись в путь-дорогу.

Коль верить Ыгбею, то к вечеру выйти надо было к границам.

К родным землям.

Скоро!

4. Сказ про земли родимые, путь неблизкий и избу без крыши (часть 1)

Долго ли, коротко, а выбрались новообретенные други к родным границам. Не подвел Ыгбей, не слукавил — аккурат к концу третьего дня пути и вышли на неприметную дорогу. Да так, что поначалу даже и не уразумели, что перешагнули ту невидимую грань, что разделяла Ржавые Степи и Русь Сказочную. Да и, право слово, мало ли дорог да тропинок на бескрайних рыжих просторах. Чай место не безлюдное — и кочевники колесят на арбах, и обозы торговые, и разъезды ратные. Коль посмотреть, ничем не отличается природа дикая по обе стороны утоптанной земли, и тут и там травы высокие гудят ветрами, звенит невидимая мошкара да парят высоко в небе птицы.

Может так и вовсе не приметили бы, что в родных краях оказались, коль не наткнулись бы на дозорных, что как раз, видать, переход совершали от острога до острога.

Отер как увидел загодя высокие шеломы, блеск кольчуг да щиты-капли, что издали алели узором местного князя, так и позабыл все от радости. Кинулся с криками навстречу, руками махать стал. Да так резво припустил, что даже дядька подотстал, не спохватился вовремя, а там уж и вовсе понял — не поспеть за шустрым удальцом. Однако ж, пока несся молодец сломя голову, пока голосил до хрипоты, ратники встречные как-то странно сгрудились. Сбили строй, лошадей боком развернули да щиты вперед выставили. И чем больше приближался юноша к ним, тем яснее понимал, что радушием тут и не пахнет.

«Да что ж это такое, братцы?» — подумал Отромунд, и не собираясь останавливаться. Он с ужасом углядел, как потянули дозорные из налучей тугие луки, как стали медленно поднимать их…

Сзади что-то горланил дядька, но Отер уже не слышал, потому как сквозь ветер в ушах его перебил гортанный короткий крик десятника разъезда. Родная речь, знакомая, да только вот слова чужие, сухие.

Страшные слова.

— Бей по ногам, живьем взять!

— Да что ж это, братцы… — уже вслух пролепетал Отер, в испуге замедляя шаг и невольно озираясь, где бы схорониться. Но по обе кромки дороги была лишь трава да ковыль, ни холмика, ни овражка. А потому парень только и смог, что заметаться из стороны в сторону.

То ли удача-шалунья решила еще позабавиться с несчастным юношей, то ли рука у одного из витязей дрогнула невпопад, да только сорвалась стрела с тетивы, прожужжала хищно, рассекая вечерний воздух и…

Совсем рядом прошла, ожгла щеку парня горячим воздухом, чуть не опереньем гусиным пощекотала, но миновала. Близко' Лишь вошла в широкие свисающие «уши» шапки, вцепилась в мех, будто пес разъяренный, сорвала с головы и бросила в пыль. Шагов на пять улетела та, замерла бесформенной кучей посреди дороги.

Убили шапку.

— По ногам, кому сказано, чужеядье! — грозно рыкнул десятник, но тут же осекся и только и мог, что открывать да закрывать рот.

Потому что видел теперь, как высвобожденные на волю, на ветру плясали непослушные русые кудри. А под ними с гримасой застывшего ужаса замерла конопатая, подгорелая от солнца морда Отера. Обычная такая… своя.

Надо отдать должное ратникам, вовремя осадили, не стали палить почем зря. И лишь запоздало донесся до остолбеневшего молодца издали, будто из другой жизни, очередной окрик дядьки:

— Малахай! Малахай сдерни, дурак!

Отер моргал, с ужасом понимая, как близко просвистела смерть, и губы его беззвучно шевелились:

— Да, да… еще за кочевника примут.

В животе начинало крутить.

Дозорные, да пошлют им предки добра да долгих лет, быстро сообразили, что к чему. Сильно пытать расспросами парня не стали. Слушали его рассказ, кивали головами да прицокивали. Сам же парень ничего не утаивал, все выложил, как на духу. От каравана, что из Керста-острога выехал и до рабства своего у Хатлы да свободы нежданной. Лишь о причинах гостевья у полканов промолчал, мало ли. Так, отбрехался, что запил крепко да отбился от обоза, а там и в реку свалился в потемках. Поверили или нет ратники, то неведомо, потому как пора было в путь-дорогу. Никому, даже оружним витязям, не улыбалось коротать ночь на границе со степью. Уже смеркалось, а до ближайшего погранца-крепостишки было никак не меньше двух часов пути.