Чтение онлайн

Отера, само собой, прихватили с собой. Вязать не стали, но и наказали по приезду непременно наведаться к местному дядьке да всю историю свою сызнова поведать.

Судя по тону, которым был дан наказ от десятника, сделать это надо было непременно. А то мало ли… Свой не свой, а вдруг лазутчик? Выкормыш степняков? То-то же!

Отер горячо пообещал явиться, доложиться и отчитаться. Его все еще била мелкая дрожь и никак не отпускало. Одно дело, понятно, когда в бою гибель рядом стоит, на плече руку держит. Ты тогда готов и смерти в лицо взглянуть, и врага вперед себя пропустить в Лес путь-дорогу искать. А чтобы вот так, когда на радостях чуть не получаешь в глаз стрелу… Очень то было чудно. Оттого и потряхивало парня, хоть и духота еще стояла изрядная.

До ворот крепости они добрались, когда сиреневое небо обильно усыпалось искрами звезд. Уже проходя под широкой бревенчатой аркой, юноша на миг обернулся и поглядел в быстро чернеющую даль.

Словно в ответ где-то там раздался протяжный вой.

Ржавая Степь тосковала по своей упущенной добыче.

* * *

Несколько дней ушло на нудные расспросы, дознания да размышления, что же делать с пришлым. В этом принимало участие, как показалось Отеру, все невеликое население острожка. Местный воевода, толстый розовощекий дядька с вислыми усищами, долго фыркал, думал и в очередной раз выспрашивал парня. Ощущал он себя при этом неимоверно важным и, может даже, рисовал в голове уже образы, как лично благодарит его князь за поимку опасного лазутчика. Оно и понятно — в подчинении воеводы было от силы десяток ратников да дюжина селян. Вся же крепостца представляла из себя пяток изб, обнесенных частоколом, и служила по сути лишь перевалочным пунктом между острогами. Да, здесь часто коротали ночь и витязи, и торговцы, но так — проездом. И потому событие с пришлым из Ржавой Степи чужаком было для поселения (Отер таки не понял, было ли вообще у него название) грандиозным! На первое дознание так вообще собрались все от конюха до последнего пьянчужки (надо же, застава-то три хаты да отхожая яма, а и тут свой забулдыга есть). Гудели, совещались, перебивали друг друга.

Дело это могло бы тянуться долго, коль не вмешайся все тот же десятник. Быстро он прикинул, что к чему да, и присоветовал воеводе усатому вола за одно место не тянуть, а отпустить паренька подобру-поздорову. Видно же, что не той повадки юнец, да и, судя по всему, порядком голову ему в диких землях напекло. Пусть его идет куда шел. Домой? Вот и скатертью дорога. А он, десятник, уж замолвит словечко перед кем надо, что, дескать, на заставе глава все по уму сделал, разобрался.

Знамо дело, что убеждал десятник пузатого воеводу не от доброты душевной — уж больно не хотелось ему возиться с нежданным пленником. Ведь коль порешат, что Отер лазутчик, то кому сопровождать до темницы нкяжьей ценного врага? Да ему и придется! А у него объезд, служба, верные витязи по дому тоскуют. Оно ему надо?

Вот и спустил на тихой кобыле разбирательство, и воеводе присоветовал.

Усач пофырчал, прикинул что да как, и согласился.

И впрямь, малец был и нет, а вот с десятником еще не один год видеться, уж лучше в добрых чувствах. Да и словцо обещал замолвить.

На том и порешили. А потому Отера больше никто не держал, и почти все потеряли к нему всякий интерес. Парень еще подумал — хорошо хоть дядьку довеском не пытали. Оно и понятно, что с пестуна-старика взять — ходит тенью и ладно, нянька вечная.

Уходить решили как можно скорее. Нечего судьбу за усы дергать.

На четвертое утро путники выдвинулись с заставы.

Хоть больше разговор о таком не поднимался, да только и Отромунд, и дядька знали, что идут назад.

Домой. В Опашь-острог.

* * *

В ельнике было душно. И это несмотря на уже накатывающий вечер и скорое приближение осенней поры. Темные мохнатые лапы слегка колыхались от ветерка, но и он не мог разогнать тяжелого прелого воздуха. Густой ковер вечной хвои под ногами мягко колыхался под ногами, отчего казалось: примерься, подпрыгни, и подлетишь на добрых пять саженей. Обманчивость леса.

В этих краях все еще можно было встретить широкие поля дикой травы или наносимые с Ржавой Степи зыбучники, но лес все больше вступал в свои права. Сказывалась близость старых горных хребтов и реки Россы. Вода и камни, что еще нужно для тучных хвойников.

Люди шли по узкой тропинке, которая петляла меж густых елей, могучих сосен и частой молодой поросли. Шли цепочкой, молча, без привычного гомона и трепотни. Так пробираются лазутчики к стану врага или же поселенцы на новых, неведомых землях.

А еще так идут беглецы.

Их было много, не менее трех дюжин. Здесь можно было приметить и мужчин, кряжистых и крепких ремесленников, и баб, и разномастную детвору от отроков до совсем уж сосунков. Были все они одеты в обычные сельские одежды, такие, в которых каждый день хлопочешь по делам аль сидишь на завалинке после тяжкого труда. Будто вот только вышли всем гуртом за околицу и давай по лесам шастать. Разве что почти при любом из них было по небольшой корзинке аль узелку поклажи. Так, пару дней скоротать, не более — сразу было понятно, что на большой переход не хватит.

Любопытная белка, что носилась до поры с ветки на ветку, явно щеголяя перед товарками своей удалью, на миг замерла и часто задергала носом. Черные бусинки ее глазок с любопытством уставились на диковинную процессию, и все ее беличье нутро возликовало. Даже пушистая дуреха давно уяснила, что коль являются большие двуногие в их места, то быть гостинцам. Всегда так было — идет грибник аль хворостиница в лес, так непременно угощеньице-то и оставит. Во-о-он на том пнище древнем, что даже с ветки виднеется на опушке, и оставит. Оно, конечно, понятно, что батюшке лешему, да только и белочкам хватит. Все же как-никак, а тоже под его опекой, вот пусть и подкармливает.

Белочка с легкой тревогой еще раз осмотрела идущих. При некоторых из них были и луки, и копья, но на охотников похожи они не были. Уж больно не любила хвостатая рыскателей за шкурками. Но нет, миновало. Да и те такой оравой не ходят, да все крадучись, хитро.

Пушистая попрыгунья могла бы еще долго размышлять над пустяками, однако ж хищный клекот невидимого беркута отвлек ее, а там она и вовсе позабыла о странных людях внизу. Пусть себе идут. Не кричат, не шумят и ладно. Да и не выглядели они ни печальными, как шествующие на погребение вглубь леса (редко, но такое бывало на памяти остроухой), ни встревоженными, как от пожара или набега ворогов. Но эхо таких раздумий уже вымел ветер из маленькой головки, и белка шустро рванула с ветки на ветку, пока не скрылась из виду.

Да и никто не обратил бы внимания на непоседу высоко над головами. Люди шли, по больше части глядя в землю. Оно и понятно — уж лучше смотреть под ноги, хвойник раззяв не прощает. Задумаешься, и тут же выскочит корявый корень. Иль запнешься, иль палец ушибешь. Ходи потом, хромай. Тут дело такое — пока до Пня Пневича не дошли да батюшке добра не оставили, вовсю смотреть надо, потому как еще вне кружения его, вне милости. А она нынче ох как потребна, ведь не менее трех дней по лесам колобродить, коль не больше…

Единственным, кто проводил взглядом белку-попрыгунью, был мальчонка. Шел он аккурат за высоким плечистым дядькой, видать, отцом, и от безделья глазел по сторонам. Шли они, надо сказать, не так чтоб долго, не далече пары часов от родной деревни, а только молодому сердцу уже успело опостылеть и лупить хворостиной жухлую траву на полях, и пугать встреченных на кромке леса ежиков, и ловко перескакивать склизкие даже в эту пору коряги. Да и ягоды тятя строго-настрого запретил рвать до Пня. Оттого и таращился малец на верхушки, белок считал. Был он конопат до такой степени, что россыпи рыжих веснушек уже не находилось места на загорелой физиономии. Всю эту красоту дополняли вздернутый нос, два блюдца голубых глазищ и слегка приоткрытый рот, отчего казалось окружающим, что парень постоянно витает в облаках. Одет мальчик был богаче прочих, да и то, что шел в первых рядах, давало понять, что был он из помета старосты или уважаемого в селе человека. К довесок небольшой ножик в дивных красных ножнах, что болтались на пояске (не веревке, как у прочих детей), и белая сорочка недвусмысленно намекали на статус. Спутанные волосы, однако, не знавали гребня, а простые лапти-топтуны могли говорить только о том, что тятя его давно махнул рукой на непоседу и давал тому волю лазать по округе с другой ребятней. Был он уже в той пограничной поре, когда вот-вот и доверят ему и копьецо короткое, и топор. Но все же в повадках сквозила детская порывистость.