Чтение онлайн

И это вот спокойствие дядьки, привычное его занятие убедило окончательно Отера, что морочит его Ржавая Степь, сны да дурманы насылает.

«Неужто я случайно той травы в огонь подкинул, и теперь мерещится всякое?» — глупо подумал молодец, не сводя глаз с бирюка.

В голове парня все совсем смешалось и, порешив, что коль он во власти видений, то и поделать ничего не получится, Отер стал просто наблюдать, что же случится дальше. И дал себе зарок ничему не удивляться.

Так и сидели они вдвоем с призраком по обе стороны костерка, будто огненной преградой разделенные.

— А отчего ножик надо было спрятать? — не выдержал все же Отер после долгого молчания. Сон не отпускал, морок никуда не уходил, а скучно становилось даже в видении. Потому парень подумал хоть попытаться выведать что-то у наваждения. Да и время до рассвета скоротать, а там уж проснуться и дальше в путь.

— Не для того он надобен, — охотно отозвался дядька, не отрываясь от своей поделки. Повертел в руках чурбачок, дунул, сгоняя стружку. — И не здесь. Взял где?

— У полканов? — потупившись, буркнул Отер. Уточнять, как именно добыл ножик, не стал. Воровство тяжкий проступок, а, зная дядьку, выслушивать до самой зари поучения да упреки не хотелось. Даже от призрака.

Добыл и добыл.

— Добро? — кивнул бирюк, не вдаваясь в расспросы. — Любит тебя судьба, малец!

Отер хотел было съерничать про то, что любит так, что аж не знает, куда еще раскаленный прут сунуть. И так и этак мотает да все норовит крышкой домовины придавить. Но не стал. Лишь пожал плечами.

Помолчали еще.

— А ты тут как оказался? — вновь спросил Отер погодя. Он решил уж резвиться от души и расспросить непривычно словоохотливый призрак дядьки. Добрая беседа у огня дело хорошее. Пусть даже и с мороком. — Как сыскал?

— Так… Не чужой ты мне. Сердечко привело. Вот и сыскал. — Дядька пожал плечами так обыденно, словно это было само собой разумеющимся. И впрямь, нет же ничего проще, чем сыскать в бескрайних степях, там, где сгинуть легче легкого, одного крохотного человека. Впрочем, такой ответ Отер решил принять, как должное. Все же — видение, а, значит, и объяснения должны быть под стать.

Сердечко привело. Вот как!

Отер поразмыслил, сострить или нет, мол, коль знал бы он такой секрет, то, может, и не блуждал бы по жаре до беспамятства после спасения из реки, а сразу по зову родных мест пошел бы, куда надо. Дело-то верное. Подумал и не стал. Морок, не морок, а может не знает призрачный бирюк про горести-беды скитаний молодца.

Посидели еще.

Отер в легком смущении (нечасто доводится все же в компании духа степного лясы точить) шебуршил носком сапога землю. Дядька же так и продолжал ловко орудовать резаком, вытачивая неведомую загогулинку.

— А я вот домой иду, значица! — буркнул Отер. Ему вдруг стало очень важным сказать многое хмурому молчуну, объясниться. Морок не морок, а одни чуры ведают, доведется ли свидеться еще когда с дядькой. А так хоть поговорить. Будто с настоящим вроде как.

— Дело доброе, — хмыкнул бирюк и блеснул глазами из-под лохматых бровей.

Щелкнул среди угольков затухающего костра корешок, взвилась к черному небу стайка искорок-шалуний, отплясала свою короткую жизнь да и погасла. Осыпалась пеплом.

— Ты… Прости, дядь, что я тогда ушел? — совсем потупившись, заговорил юноша. Было ему одновременно и чудно, и стыдно. — Из острога. Сам уж понимаю, что дурость сотворил, да только…

Он замялся, чуть порассматривал пыльные свои сапоги и вдруг разом, единым духом, выпалил:

— Да только опасно там. Точнее, тут. За тебя я боялся. Ты старенький уже, сухонький. А у волотов тебя как чуть каменьями не пошибло! Я и решил, уж лучше сам. А коль не получится, то и сгину один. Не жалко!

То, что его пестун все время их скитаний выносил не хуже, а где-то и лучше самого молодца, Отер предпочел не вспоминать.

Все то время, что парень жарко говорил, бирюк внимательно слушал. Даже деревяшку строгать бросил. А после, как иссяк молодец, покачал головой и только обронил скупо:

— Дурак.

И отчего-то Отеру вдруг стало на душе легче, и будто все то, что мучило его последнее время, чем корил он себя, попустило. Дурак и есть, получается. И что дядьку, друга верного, оставил. И что бросился опасности искать да погибель верную, не подумамши. И что не дотумкал до такого простого знания, что и он кому-то дорог да много бы слез пролилось бы. Что тосковало б немало народу по нему. Мамка, тятя, родичи, Избава. Да тот же дядька, что сызмальства сопляку нос утирал да в часы тяжелые подмогой был…

Потому, может, и явился морок в ночной степи, чтобы вот этим коротким словом и растолковать все.

Парень криво усмехнулся, взъерошил непослушные волосы, примятые за день потом и меховой шапкой-даренкой, и чуть погодя сказал с плохо скрываемой гордостью:

— А я с псоглавцами бился!

— Да ну? — лукаво прищурился бирюк.

— Чтоб мне пусто было! — взвился парень. Он придвинулся ближе, подался вперед и затараторил. Словно забыл, что перед ним не дядька, а призрак степей, гость ночной. — Я как раз от степняков сбежал… Да только они меня поймали, а когда мы в стан уж…

Так они и говорили в ночи, сидя у крохотного огня в узкой рытвине. А на много верст вокруг них молчала, притаившись, черная Ржавая Степь. Будто тоже слушала. Болтал-то, конечно, больше Отер, но уж такая была у них манера, и часто одного еле различимого хмыканья бирюка хватало больше сорока слов.

Как он уснул, парень даже не заметил. Даже и подумать не успел, а может ли он задремать внутри дремы или же в момент наваждения. Просто поначалу он делал все более длинные паузы между словами, потом стал клевать носом, а там уж и засопел, уронив голову на грудь.

Затухающие угольки подмигивали багряными переливами.

Крик. Пронзительный крик был такой противный, что молодец, еще не продрав глаза, скривился. И почти тут же вскинул голову к небу, выругался шепотом. Однако ж так, без злобы.

В рассветной розоватой синеве кружили-плясали два молодых соколика. Ныряли, взвивались вверх и петляли друг против друга. Забавлялись. Вот как раз они и верещали высокими резкими вскриками, будили всю округу. Небось окрест все мышки да зайцы в страхе по норам трясутся, пока два крылатых буяна потешиться изволят.

Парень немного полюбовался на вольных птиц, но вдруг вскинулся. Вспомнил он ночной морок, дух дядьки диковинный да беседы чудные. И только теперь стало ему страшно — ведь, почитай, в самый страшный час сидел он да раз-на-раз гутарил с порождением мрака. А мало ли какая нечисть в сих краях может дурман наводить да честных людей путать-блудить?

Внутри парня все сжалось, и он не без опаски опустил голову. Глянул на противоположный край рытвины… И не без облегчения выдохнул. По ту стороны давно погасшего костра, уже даже не чадившего копотью, было пусто. Пропал, значит, дух полуночный.