Чтение онлайн

От таких мыслей парню вдруг стало не по себе, а под рубаху пробрался вместе с порывом ветра липкий страх. Вот уж не хватало еще в ночи повстречать какую нечисть. И ладно б какая родная, как-никак, своя, норов которой знаешь-ведаешь, а тут? Чего ждать, как укорот найти?

Не ножичком же отбиваться, право.

Невольно Отер тронул единственное свое оружие, висящее на поясной веревке. Близость спасительного железа чуть придала сил, даже наполнила какой-то уверенностью так, что молодец лихо взъерошил непослушные волосы и, улыбнувшись, шепнул:

— Где наша не пропадала! От умрунов ушел, от полканов ушел и от тебя, степь, уйду!

И он припустил еще бодрее.

Когда первые робкие розоватые лучи стали проглядывать из-за края, Отер все же решился на привал. Отыскал небольшую ложбинку, вымоину от осенних ливней, и расположился там. Долго отдыхать он не намеревался, однако ж перекусить да испить воды стоило. В дороге он не притрагивался к бурдюку, здраво решив с небогатыми запасами обходиться разумно, и даже теперь лишь пригубил теплой жижи и долго катал ее во рту. Поел и вовсе лишь крохи, отщип черствой лепешки да тонкий срез темного мяса, чтобы силы пополнить и только. Не хватало еще намяться и потом или животом маяться, или еле шагать с раздутым брюхом. За время полона у кочевников юноша на себе не раз испробовал обманчивость сушеной терпкой конины — вроде и съел-то всего ничего, а потом ходишь час, еле ноги переставляешь от обжорства.

Пожевав наскоро, юноша, сложил все обратно в узелок, завязал его, а после тщательно осмотрел свой постой — не насыпал ли где крошек, не оставил ли чего. И лишь убедившись, что все в порядке, юноша встал, ногой взъерошил примятую траву и выбрался из оврага.

Впереди ждал жуткий дневной переход под палящим солнцем.

По его прикидкам, от возможной погони он оторвался на ночь спорого хода, а значит, коль повезет, то степняки не сразу определят направление. Отер здраво посудил, что Ыгбей первым делом бросится напрямки до границы с русичами, полагая, что раб ринется туда, а потому сам он забрал чуть левее. Парень помнил, что дозоры вдоль Ржавой Степи стоят почти прямо лентой, а потому, коль сменить путь, то все одно можно выйти к родным землям. Разница, может, полдня, зато велик шанс обмануть преследователей. Да и на удачу юноша немало надеялся — ведь близки земли, а значит и дозоры уже ездят. Авось какой разъезд витязей приметит одинокую фигуру. Укроют, уберегут. Хатлы явно не устремятся за рабом всеми боевыми ордами, а потому, скорее всего, пустятся за Отером лишь родичи Ыгбея да, может, те, кому пообещают награду. Немного будет воинов, и вряд ли рискнут они ради одного беглого невольника вступать в сечу с тяжелой конницей русичей. Себе дороже.

Потому и шел молодец бодро, несмотря на непомерно нарастающую жару, и не спускал глаз с горизонта. Уж очень хотелось ему приметить вдалеке блеск начищенных шишаков и алые стяги разъезда. Но один час сменял другой, а вожделенных спасителей все не появлялось.

Палящее светило неподвижно висело уже прямо над головой.

Юноша упорно пробирался к заветной границе. Опять ему почудились родные, знакомые ароматы, нахлынули воспоминания. Подавив в себе тоску, юноша стиснул зубы и ускорил шаг.

«Вернусь! — твердо подумал он. — Дядьку найду! К Избаве вернусь, ножик красивый подарю ей, а там…»

Гул.

Сначала еле различимый, тягучий. Словно далекая гроза стала заниматься где-то за дальними холмами. Однако он все нарастал, ширился, и вот уже под старенькими сбитыми сапогами Отера стала подрагивать земля.

С замиранием сердца юноша медленно, будто во сне, обернулся и застыл.

На фоне рыжей полосы, там, откуда он пришел, чернели, подскакивая, фигуры всадников.

Дюжина, не меньше.

Быстро, очень быстро из крохотных точек превращались они сначала в невнятные очертания, а там и в различимые силуэты степняков. Еще миг, и Отер узнал впереди остальный голый торс Ыгбея, то и дело выныривающий из-за головы бурого коня.

Все внутри юноши оборвалось.

* * *

Ыгбей был зол, страшно зол.

Оттого и гнал он верного коня вот уже который час так, что остальные из вызвавшихся родичей еле поспевали следом. Бедное животное, не понимая, отчего любимый хозяин так рьяно, чуть не до крови, рвет поводья, тем не менее чувствовало клокочущую в нем ярость и старалось хоть как-то угодить. Мчало вперед без устали.

Но не бегство уруса невольника так вывело из себя веселого степняка. Нет. Закинув когда-то на привале аркан подначки, он был почти полностью уверен, что раб попытается сбежать. А после, там, на холме перед великим постоем, кочевнику стоило лишь мимоходом заглянуть в глаза уруса, чтобы убедиться окончательно — ждать осталось недолго. Уж больно яро плескалась в очах юноши дымка родных земель.

Тогда Ыгбей был доволен. Любой степняк знает, что урус плохой невольник. И не потому, что дурно работает или ленится, нет! Просто было в этих рослых мужчинах и женщинах, которых доводилось порой пригнать со случайных набегов или разграбления обозов, нечто такое, чего никак не удавалось вытравить ни плетью, ни голодом. Будто и впрямь что-то манило их туда, за край Великой Степи. Звало. И кочевник очень хотел поглядеть лично на этот зов!

2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 2)

Сильно отличались урусы-пленники от других рабов. Вот берешь ты в налете заложников из соседнего кочевья, например. И они теперь твои. Это знаешь ты, знают они. Все всё понимают. Потому что закон такой, по нему веками жила Степь. А тут же…

Это должна была быть хорошая потеха!

И потому, когда молодой урус пропал на утро, Ыгбей почти не удивился. Наверное, он бы даже расстроился — окажись парень тут, под обозом. За себя или семью степняк не переживал, потому как еще загодя наказал верному Укху глаз не смыкать да следить. Препятствий беглецу не чинить, разве что решит какой вред наносить. Урус, конечно, безобидный, но береженого, как говорится, Вечная Кобыла бережет. Вдруг с перепугу взбредет сопляку ткнуть ножичком доброго спящего хозяина в брюхо? Вот для этого и нужен был Укх…

Но миновало. Ушел урус тихо, без крови, и погоня должна была быть знатной, должна была прославить имя славного Ыгбея на весь караван.

Добрая потеха!

Если бы не проклятый Эгурбей…

Никак не ожидал веселый кочевник такой подлости от молодого воина. И ведь пришел к нему с поклоном, с почтением, мол, окажи честь, будущий мой родич, тот, кто скоро уведет к себе в шатер мою дочь, поедем вместе за беглым рабом. Славная будет охота, кровь разогнать, вольным ветром подышать да удаль потешить.

И тебя зову, и людей твоих верных!

При всем утреннем сходе подле главного шатра, где собирались по обыкновению степняки на больших постоях и позвал…

Даже не кивнул гнусный Эгурбей, не удостоил взглядом. Только усмехнулся узкими губами, тонкие усы растянув, и процедил надменно:

— Как может сын степей не уследить за своим рабом? Может, также он следит и за своим табуном, за своим шатром… За своими женами?

Это было оскорбление.

Это был вызов. И первым желанием Ыгбея было шагнуть вперед на кривых ногах, присесть лихо, как в конной атаке, и сунуть кривой отцовский нож в брюхо наглому выскочке.

Очень хотелось, но понимал он, что ответ на слово делом навсегда заставит уйти его из каравана, стать изгоем. А в степи одиночку почти всегда ждала смерть.

Оттого и был столь нагл Эгурбей, чуял свою безнаказанность. Потому как сейчас он легко мог отказаться, даже если кочевник вызовет наглеца на сабельный бой в кругу Правды. Скажет, мол, не по руке ему, первому охотнику племени Хатлы руки и оружие марать о того, кто в своем шатре порядок навести не может. Даже не сам скажет, через прихвостней передаст.