Чтение онлайн

С лошадьми у молодца тоже не очень ладилось. И сам он поглядывал всегда на эту животину с опаской, и кони словно чуяли в нем что-то неладное. Храпели, сторонились, а то и норовили куснуть за плечо.

Но все же кое-как парень обжился и старался выполнять обязанности, памятуя наказ Ыгбея, что еда из остатков семейного котла лишь для исполнительных рабов. А потому на вечерних постоях, которые случались после длинных, полных опасностей и трудов перегонов, почти всегда Отеру и Укху было чем поживиться, когда все родичи Ыгбея насытятся.

Так день сменял день. Юноша понемногу начинал понимать, чем живут и как живут кочевники, а заодно и примерялся, как бы ловчее выбрать момент для побега. Он ни на миг не отпускал эту заветную мысль с той самой поры, как пришел в себя в главном шатре и получил свой первый шрам от хлыста. Да, за многое ему предстояло повиниться перед дядькой, перед Избавой и родней, но сделать это свободным человеком. А уж оставаться до конца жизни при караване совсем не входило в планы парня.

Тем более, что перед глазами всегда маячил Укх — молчаливое будущее, которое могло ожидать Отера здесь.

Да и это только, если веселый Ыгбей не решит продать раба, или же горячие кони ненароком не потопчут парня.

А потому не проходило и дня, чтобы молодец не помышлял о бегстве.

Как-то в одну из ночей великий караван племени Хатлы встал на очередной постой. Кони были стреножены, котлы с похлебкой опустошены, многие из степняков устало разбрелись спать до зари. Дозорные кружили где-то в черной смоле мрака, лишь иногда выныривая в робкие отблески костров.

Где-то вдали, у одной из юрт, кто-то тянул непонятную и тоскливую песню, тягучую и чужую для ушей Отера, но от нее у парня щемило сердце и вспоминался вдруг родной дом.

Чтобы как-то унять нахлынувшую тоску, юноша поворошил тлеющие угли. Пустое, а все дело. В нос ударил запах подпаленной травы и жженого кизяка. Парень поморщился — все никак не мог он привыкнуть к многочисленным терпким ароматам степи. По ту сторону кострища раздалась усмешка.

Парень покосился на сидевшего поодаль Ыгбея и промолчал. Как обычно голый по пояс кочевник, который чуть ли не единственный из всего племени презирал плотные халаты, доспехи или хотя бы рубахи, громко поскреб ногтями грудь и громко отрыгнул.

Почавкал.

Кочевник явно был в добром расположении духа. И дело было не только в обильном и отменно вкусном вареве, что нынче вечером сотворил старик Укх (хотя и это тоже играло немалую роль). Ыгбей был доволен, что благополучно разродились две кобылы в табуне и что старшая дочь, имя которой Отер не мог даже выговорить, вот-вот должна была перебраться в другую арбу. Выходила, значит, замуж. И не за кого-то, а за самого Эгурбея, славного воина племени и лучшего охотника. Да к тому же за красавицу дочку был дан хороший выкуп. Богатые ковры, добрые седла, тугой лук. Хорошо! И в шатер семейный богатство, и породниться с крепким воином большая удача. Гха!

Ыгбей сыто щурился и глядел на юношу. Отер, который уже немного уразумел привычки кочевника, выпрямился и приготовился слушать. Любил порой кривоногий степняк засидеться у костра, поговорить о пустом.

Вот и сейчас он слегка откинулся спиной на колесо стоящей прямо тут арбы и начал негромко:

— Вы, урус ллэ, почему злые? Потому что ваш караван всегда стоит. Кругом одно и то же. Та же вода, та же трава, небо то же. Тоска, да! Вы потому и идете чинить беду. Себе ли, соседу, не важно. Потому как на месте стоите. А дух он воли просит. Вот у Хатлы — каждое утро новая степь. Нет стен, нет границ. Только ветер и солнце. Потому и любим мы жизнь, гха!

Отер молчал.

Он знал, что надо просто слушать. Почему-то Ыгбей был твердо убежден, что степняки все сплошь счастливые и добрые, а урусы, как звались тут жители Руси, кровожадные варвары. Притом не смущала кочевника ни постоянная грызня и сражения меж племен, ни многочисленные набеги самих степняков на граничные остроги. Однажды Отер даже попытался возразить, но степняк лишь громко засмеялся, а на следующий вечер оставил парня без еды. Чтобы, значит, неповадно было перечить хозяину. Юноша уяснил и с тех пор лишь внимал.

— Тучны стада, сильны ветра родной степи, — нараспев протянул Ыгбей и ненадолго замолк, вслушиваясь в затухающую далекую песню. — Оттого и поем мы, потому как счастьем полны, да! А урус ллэ только молчат и таят злобу. Вот как ты сейчас!

Он ткнул пальцем в сторону парня и захохотал.

— Послушной женой будет дочка, — вдруг мгновенно, словно в седло вскочил, поменял тему степняк. — Много сильных воинов родит славному Эгурбею. Придет ко мне Эгурбей и скажет: «Ыгбей, а пошли со мной в набег на урус ллэ!» И пойду! Да?

Он вновь засмеялся, явно подначивая Отера. После махнул рукой и с ленцой добавил:

— Не злись, урус, зло сердце сжирает, как пожар степь, ведь…

Внезапный протяжный то ли вой, то ли крик разнесся в черной ночи.

Молодец не сдержался, дрогнул. Рука невольно легла на пояс в поисках меча. Дернулись пальцы, разжались, не найдя заветной шершавой рукояти.

Вой вновь повторился.

Знакомый с детства, привычный, но неизменно страшный.

Крик вернувшегося. Крик злобы и боли того, кто не нашел путь в Лес.

Где-то в ночи выл мертвец.

Ыгбей же так и оставался спокойным, даже не дернулся. Лишь наблюдал за напрягшимся рабом и скалил крепкие зубы.

— Никак не обвыкну, — зачем-то пробормотал парень, устыдившись.

— Вот потому мы и великие Хатлы! — кочевник гордо стукнул себя кулаком в грудь. — А вы урус ллэ! Да! Блуждающий хтхэ на шесте. Ему оттуда никуда не деться. Караван спокоен, дети спят, женщины спят. Хтхэ повоет ночь, две повоет, а потом дурной дух уйдет прочь, растворится в ночи. Вот тогда покойника оставим в степи, чтобы земля его приняла. Гха!

И вновь во мраке раздался протяжный крик.

Молодец припомнил, как на второй день своего поселения в шатре Ыгбея Отер все же выяснил, что за многочисленные высокие жерди торчали почти у каждой арбы. Длинные, не меньше пяти-шести саженей, высились они частоколом, тянулись к небу. Поначалу юноша подумал, что это не более чем насадки под яркие тряпки или стяги, на которые падки были, кажется, все без исключения степняки, однако очень скоро он приметил, что к некоторым из них было что-то примотано.