Чтение онлайн

Старый князь потянулся всем грузным телом и прислушался к себе. Нет, злости как не бывало. Хоть по сусекам нутра скреби, не найдешь. Потому он лишь вздохнул и махнул ручищей:

— Где ж ты таких слов бранных-то набралась. Не так давно из стольного града вернулась, наукам там училась, а, глянь, уже балакаешь, будто с ушкуйниками дружбу водишь иль на конюшнях промышляешь. А ведь тебе бы…

— Не начинай! — строго рыкнула доча и тут же вскочила. Зашелестела тяжелым сарафаном на меху к все также неподвижно сидевшему мальчишке. Только бросила через плечо: — Поделом ему, так и знай! Да и вообще, Боложек просто спуску не дал задире, вот и все!

И она хихикнула, увлекая гусляра прочь из хором.

Следом за ней, почуяв недоброе расположение духа владыки, бесшумно поспешили и прочие служки. Князь остался один.

— Приютили незнамо кого, — процедил он сквозь зубы и сжал кулаки, хоть как-то стараясь раззадорить себя. — Неведома зверюшка, право! И ведь назвала еще… Болог. Будто издевается. Какое же добро от щегла этого? Одни хлопоты да харчи переведенные.

Осмомысл еще немного посидел, все силясь разгневаться, однако ничего у него так и не выходило. Да и подлая челядь предусмотрительно попряталась, не на ком было душу отвести, а там может и занялось бы пламя от искры. Он собрался уж было вставать да отправляться в личные покои, как вдруг за спиной его раздался хрипловатый голос:

— Добрый ты человек, князь. Вертит тобой доча, как хочет, как лиса хвостом, а ты и рад.

Осмомысл даже не повернул голову, сразу узнал говорившего. Только вздохнул. Странное дело, любой другой за такие речи уже через четверть часа вился бы полозом под плетьми, а позже с содранной со спины кожей молил о скорой смерти. Любой, но не этот странный человек. Отчего-то все его речи казались старому князю такими правдивыми, такими правильными, словно были это его собственные мысли, а старик лишь выпускал их на белый свет.

Князь не удержался и все же бросил косой взгляд на неслышно вошедшего из задней дверцы гостя. Старик? Нет. Хоть и щуплый, согбенный, осунувшийся весь и какой-то несуразный. Еще и шрам этот жуткий через всю щеку дергается потревоженной змеей. Князь, бывший воевода, хоть и повидал за свою долгую жизнь немало ран, а все же отчего-то старался лишний раз не глядеть на жуткого червя, приютившегося на лице скитальца. Сразу ясно, что жизнь проволокла его туда и обратно немало, но назвать стариком никак было нельзя. Нет, не понять, сколько отмерил лет на земле он. Никак.

— Видал, что вытворяет! — грустно обронил князь, в очередной раз отложив размышления о прошлом гостя до поры. — Что хочет воротит!

Он неопределенно махнул в сторону двери, в которой скрылись не так давно Избава с гуслярчиком.

Осмомысл поднялся. Все его когда-то могучее, а нынче уже изрядно обрюзгшее тело колыхнулось. С трудом распрямившись, он заложил руки за спину и медленно прошелся взад-вперед по палате, словно размышляя о чем. Сутулый уродец не мешал, терпеливо ожидал, так и оставшись стоять в тени за креслом князя, хотя Осмомысл точно знал, что просто так его странный знакомец не является. Ну и пусть его, обождет.

Внутри владыки вновь копилась мутная тревога. Чувство это поселилось в нем давно, обжилось, разложило скарб и явно не собиралось уходить. Тягучее, липкое. Оно теперь не отпускало князя ни на миг. Оттого и пытался тешить он себя то пирами шумными, то охотой, а то и потехой, как сейчас, да только мало помогали и буйные попойки с дружиной, и веселые скоморохи. Это коль сегодняшнего не брать, конечно, с него-то какая забава. Благо, что не кончился прямо на полу. Да и тогда что-то кольнуло во владыке, шевельнулось, а может быть вот оно? Озлиться, запустить кубком в челядь, заголосить басом так, чтобы стены затряслись да с соседнего частокола воронье в испуге разлетелось, ухнуть от души кулачищем. Может даже казнить кого, отвести душеньку… Чтобы злобой жгучей выгнать тревогу липкую. Заискрила надежда, да погасла, оставив лишь вонючий дым разочарования. Не шла ярость, не шла злость, не было им больше места внутри старого князя.

Осмомысл остановился посреди залы, крепко зажмурился и с силой потер пухлыми пальцами виски, аккурат пониже узкого златого венца. Бросил устало:

— Хотел чего, Ханур?

Щуплый человек со страшным шрамом тут же отделился от сумрака, частью которого притворялся все это время, шагнул из тени и коротко поклонился:

— О, великий из великих, самый благой из владык… — затараторил он почтенно, однако в голосе его не слышалось и толики уважения и подобострастия. Так говорят привычные и порядком уже опостылевшие слова, походя, лишь бы отдать дань обычаям. Потому князь только поморщился еще больше и выдохнул:

— Оставь это! Одни мы тут, нечего поклоны бить.

Человек тут же умолк и холодно улыбнулся одними губами.

— И то верно. Дело важное у меня к тебе, Осмомысл! Не требует промедления. Давеча вызнал я…

Двое слуг, что притаились по ту сторону двери княжьей залы в ожидании вызова владыки, тут же отпрянули и поспешили прочь. От беды подальше. Потому как за то недолгое время, что странный человек с жутким шрамом поселился в хоромах, каждый уяснил твердо — упаси чуры перейти ему дорогу аль ненароком проведать про его дела. Нет уж, мы лучше будем немы и глухи ко всему, да зато живы.

Потому как сень, как прозвала его дворня, принес в Опашь-острог то, чего не смогли ни буйные наймиты варяги, ни кровавые забавы двух братцев-однобрюшков, верных псов княжьих, ни мертвяки неугомонные.

Он принес страх.

* * *

— И что? — Глазько, рябой детина, обладатель могучего стана и немалой щели меж передних зубов, наклонился вперед. В распахнутых широко, по-детски, глазах плескалась смесь ужаса и любопытства. Еще бы, не часто оказывали межеумному парню честь посидеть вот так, по-свойски, в хозяйственных пристройках среди остальной дворни. Сторонились обычно сильного да не шибко умного помощника конюха. Оно и понятно, завсегда меж люда молва ходит, что кто головушкой не вышел, тому в животе матери Лихо на ушко нашептывала, вот и стараются не глядеть лишний раз в глаза таким. А тут не побрезговали, не погнали, даже каши отвалили. Добро, с горкой. Жевал теперь Глазько угощеньице нежданное да слушал. И вот не удержался, выпалил да сам испугался. Отпрянул назад, попытался всю свою косую сажень съежить. Эх, лишь бы не погнали.

Не, кажись, миновало. Только глянули остальные да покивали головами. И впрямь — что?

Сидевшие подле догорающего очага, что был заточен в каменный круг прямо посреди низкой деревянной пристройки, служившей челядной трапезной, молчали. Ждали продолжения. На дворе давно уж стемнело, и по-хорошему пора было разбредаться на покой, но все же нынче собрались слуги послушать байки старика Прешки. Дело мутное, тайное. И не только на княжьем постое про то перешептываются, а по всему Опашь-острогу. А может и дальше.

Прешка, грузный, еще кряжистый дед, седой как лунь и черный лицом, пожевал сухими губами, огладил длинные усы и продолжил негромко:

— А и то. Любопытство оно везде лаз найдет, везде тропочку проторит, будто водица. И в наших краях сыскались мужи, кто стал задаваться нужными вопросами. Задаваться да копать, вызнавать, — дед подобрал себе плошку с дымящейся еще кашей, повозил в ней деревянной ложкой, словно выискивая что, хотел было отправить в рот да передумал. Так и оставил плошку в ладонях, руки греть. — Везде выспрашивали, искали ниточки, а все пусто. Стало понятно одно, будто из ниоткуда взялся чужестранец. Ни в остроге, ни в округе никогда про него слыхом не слыхивали, в глаза не видывали. А уж такого точно приметили б да запомнили!