Чтение онлайн

В то, что он идет умирать, Отер не сомневался ни мгновения. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы скумекать — бредя по бескрайней Ржавой Степи наобум, не ведая ни направления, ни дороги, без запасов воды, да имея при себе лишь украденный ножик, вероятность выжить была примерно такой же, как у червя вернуться в добром здравии с рыбалки.

Поначалу юноша вздыхал, что в бурной реке, что каким-то чудом не утащила сразу на дно, сгинул верный его меч. Вздыхал, но сам понимал, что толку от верного оружия было б чуть — как оставят силы от жажды и голода, так много не навоюешь. Потому ворчал для виду молодец и брел дальше, продолжая то корить себя, то размышлять. что лучше было бы встретить стрелу кочевника, чем шакалов. Да, легкая смерть она всегда милее, что ли.

Однако ни степные хищники, ни набежники так и не удостоили несчастного юношу своим вниманием, и на третий день блужданий Отер понял, что скорее всего уготована ему самая лютая и долгая погибель. Он пожал плечами и поплелся к горизонту.

Что ж, значит, заслужил.

Сейчас, лежа в густой траве, почти впав в беспамятство, Отромунд словно во сне разглядывал обрывки последних дней, что проносились хороводом перед глазами. Отчего-то вся прошлая жизнь его смешалась мигом в какое-то единое булькающее варево, из которого всплывали пузыри-воспоминания. Выходили на поверхность, кружили, показывая на жирной поверхности бок былого, и лопались, вновь смешиваясь с остальной жижей.

Вот увидел он, как в ночи покидают они с дядькой Опашь-острог. А здесь, в зимней стуже, мчит от них прочь девка-красная, что мертвячкой снегуркой оказалась, ныряет в ужасе диком сквозь костер и вспыхивает… искрит. Следом являлась ночь, северная, бледная, каменистая, и жалкий островок костра, от которого невольно отсаживается статная бледная девка-богатырша, зыркает на жалящее пламя бельмами глаз… Меняются пузыри прошлого, кружат, вертят. И со дна поднимаются совсем недавние, свежие — как взмывает он над крутым обрывом, подхваченный сильными руками полкана, как летит в бурную реку…

Он сам толком не понимал, что было дальше. Лишь холодные объятья воды, гул, забивающий все и вся вокруг, и чехарда. Помнил, как тело его било и бросало из стороны в сторону, кружило, как на ярмарочных забавах-покатушках, не давая прийти в себя, вдохнуть, разобрать хоть что-то. Как тяжесть пут и ржавой железки тянет вниз, на каменистое дно, и как…

А вот как нырнул из-за пазухи в ладонь, спеленутую путами, краденный ножик, не мог вспомнить. Да как-то так легко все вышло, само собой, что и опомниться не успел. Чиркнул по крепким веревкам, высвободился и тут же смачно приложился головой в бурном потоке о случайный окатыш-валун.

Как на берегу оказался тоже не помнил. А как отлежался да чуть порадовался, что еще доведется немного полной грудью подышать, так и сообразил запоздало, что коль и выпадет, то не очень долго. Потому как на все окрест, куда ни брось взгляд, простиралась бескрайняя Ржавая Степь. Лишь бурлила за спиной река.

Недолго решал-думал молодец, как быть ему. Не было видно вдали ни становища полканов, ни других поселений, а значит, отнесло его порядком. Хорошо было б вдоль реки идти, конечно, да только смекнул парень, что одним концом идет она аккурат обратно к конелюдам. А уж те второй раз точно решат не резвиться да и порешат одним махом вора. Вторым же хвостом синяя змея уносилась в самое сердце степи. И вот тогда уж было б лучше идти в лапы полканов. Отер подумал, подумал да и порешил взять крутой крюк, дабы обойти на десяток верст улус, миновать его и выбраться на тропу, по которой он с обозом торговым и приехал. А там уж их дождаться. Вряд ли полканы злость на простых людях срывать будут, не по их укладу такое. Нет в том доблести богатырской. После — обратно, домой. Повиниться перед дядькой и покорно в Опашь-острог возвертаться. Авось, минует.

На том и порешил.

На третий день пути Отер стал подозревать, что что-то пошло не так. Степь все не менялась, а заветная тропа или хотя бы цветастые флаги улуса полканов вдалеке так и не показывались.

На пятую ночь он окончательно убедился, что заплутал.

И вот теперь, лежа в пряной траве, парень тихо смеялся. Он чувствовал, как ведогонь внутри него вот-вот дрогнет и шагнет прочь из бренного тела. Уже вот сейчас…

— Аха, чэ! Излембэ хтма!

«Вот уж не думал, что яга, что явится за мной, будет так чудно говорить, » — отрешенно подумал в дурмане Отер, совершенно не заботясь о том, что пограничницы давно уж никого не забирали, да и вообще с чего бы им болтать с умирающим. Однако праздные раздумья его были прерваны. Юношу очень резко вздернули вверх и попытались поставить. Не открывая глаз, парень хотел было возмутиться такому обращению со стороны душеводительницы и даже открыл было рот, но вместо этого вновь осел на непослушных ногах и на этот раз стал терять сознание.

— Аха иш! Урус ллэ! — раздалось откуда-то приглушенно кудахтанье яги.

«Красиво изъясняется все ж!» — успел подумать Отер и окончательно провалился в забытье.

* * *

Вырвали юношу из густого мрака беспамятства, надо сказать, весьма грубым, если не хамским способом. Сначала на бедную голову было вылито целое корыто премерзейше воняющей тухлой воды, после чего почти сразу же в бок пребольно врезался мысок сапога. Хорошо так, с оттягом. Весь процесс приведения в чувства сопровождался невнятной речью и гоготом многих голосов. Впрочем, такой метод заставил парня начать очень быстро соображать и догадаться, что за одним пинком вскорости непременно последует новый, а потому он, еще не открывая глаз, умудрился вскочить на четвереньки и отпрыгнуть куда-то вбок. И лишь потом замотал головой и проморгался.

Рука парня уже невольно рыскала в поисках ножа за поясом. Но последнего все никак не сыскивалось.

Вокруг был полумрак, но не те тягучие холодные вечерние сумерки, что бывают на границе ночи. Нет, все здесь скорее напоминало полутона хлева, в который входишь с яркого дня и ждешь, пока глаза пообвыкнут. Яркие солнечные лучи, что пробивались в щели неведомой постройки и плыли в пыльном воздухе, только добавляли сходства.

Отер с тревогой стал озираться и почти тут же приметил, что место, в котором он оказался, больше напоминает юрту или шатер. Такой, какие были у полканов. От этой мысли по спине у парня пробежал холодок — коль угодил он обратно в лапы конелюдов, то теперь уж точно не удастся обмануть смертушку! Да и сами полканы, небось, захотят вдоволь позабавиться. Однако ж почти сразу мимолетный страх прошел, потому как молодец смог разглядеть в неверном свете множество людей. Стояли и сидели они вдоль стен, увешанных цветастыми тяжелыми полотнищами и коврами. Почти все были одеты в длинные плотные кафтаны, обильно украшены мехами и кожей. Лиц почти нельзя было разглядеть, но отчего-то Отер сразу смекнул, что оказался у какого-нибудь из племен степняков, которых кочует по Ржавой Степи невиданное множество. Парень не удержался, выдохнул и даже глуповато улыбнулся.

Впрочем, почти сразу он сам себя одернул:

«Чему радуешься, дурачок? Что от смерти тебя избавили? Так, а будет ли та жизнь лучше погибели? Чай, не знакомцы добрые, чтобы привечать».

Мимолетный свист воздуха и острая боль подтвердили опасения парня. Невольно он зашипел и схватился за ужаленное место, а кривоногий, как и все степняки, голый по пояс, потный кочевник уже шел к нему, с довольной улыбкой наматывая хлыст на предплечье. Отер быстро смекнул, что это было так, для острастки, чтобы он сразу уразумел, куда попал — захоти степняк и легко бы распорол таким кнутом плечо парня до кости. А так, лишь кровь пустил. Пустяк.

Кочевник не спеша двигался к юноше под галдеж и хохот остальных степняков, а Отера все не покидало странное ощущение. Не понимал он — в голове ли еще мутится или же чудь под землей новые норы роет, что твердь сотрясается, а потому все плывет и дрожит перед глазами. И лишь когда идущий к нему голый степняк чуть дернулся, а где-то под полом порядком тряхнуло и громыхнуло, парень с изумлением догадался, что шатер… движется.

Все же силы, изрядно истощенные от блужданий по степи, оставили его, и под новую волну гогота Отер повалился на деревянный настил. В ухо бил скрежет и скрип невидимых осей.

«Будто на телеге лежу,» — с удивлением подумал молодец и бездумно уставился на пыльные сапоги с загнутыми носами, что встали прямо у лица.

— Урус ллэ! Хай гулпе! — раздался откуда-то сверху глумливый рык.

И спустя миг в животе будто лопнул бурдюк, переполненный болью.

Хохот.

Хозяин, тот самый кривоногий кочевник с плетью, после показательной порки поведал Отеру, что жалкая жизнь юноши более ничего не стоит. А если чего и стоит, то только той цены, которую он, храбрый Ыгбей, за нее назначит. И слушаться теперь ему, сопляку, надобно только Ыгбея, потому что именно он, отправившись в дозор перед караваном, приметил с холма умирающего да спас его от лютой гибели. А то стал бы он, урус ллэ, блуждающим хтхэ и бродил бы по бескрайним степям. Незавидная доля даже для врага. А они, гордые и храбрые кочевники, чтят достойный уход.