Чтение онлайн

Стоит ли говорить, что когда за следующим оврагом свернули они по тропинке, то в дрожащем серебряном свете их взорам предстал частокол леса… усеянный засечками. Причем даже в тех местах, куда Отер и дядька не смогли бы дотянуться, даже встань они один на плечи другого. Ради такого дела луна даже высунулась больше обычного — подсветить да полюбоваться ошарашенными лицами несчастных путников.

И теперь они просто брели, не ведая куда, не зная зачем.

5. Сказ про слухи, коими земля полнится, да про кривой путь, что порой быстрее прямого (часть 2)

Когда кончилась ночь и выкатил бледный жуткий рассвет, полный зловещего тумана, они так и не поняли. Да и толку с этого было чуть — теперь вместо тьмы весь лес утопал в густых клубах белесой дымки, густой как кисель.

Порой путникам казалось, что в нем кто-то рыщет, мечется жуткими тенями меж стволов деревьев, всматривается к будущих жертвам, но отчего-то медлит. Играет? Забавляется?

Они не знали ответ и шли с упорством обреченных все дальше и дальше. Чувствуя на себе пристальный взгляд, понимая, что им нипочем не сойти с тропы Блуда. Не задобрить гнусную нечисть, не уболтать. Уж больно не любил лесной дух путников, и горе тем, кого вовлекал он в свое кружение. Отер припомнил, как рассказывали старики, что раньше-то таких вот негодников лешие в узде держали, не давали пакостить. Для того часто присматривали за Блудами младшие лешачки, и коль что, то быстро укорот находили. Но, как говорил дядька, раньше и трава была зеленее, и бабы сисястее, и копье острее. Так что, если честно, то оба они совершенно не знали, что делать.

Так дни сменялись ночами, и обратно. Хотя и прошло по прикидкам юноши не более нескольких часов, но захороводило их так, что очень быстро оба потеряли какой-то счет времени. Шли и шли, куда глаза глядят сквозь рябь сменяющейся тьмы и тумана.

Порой даже Отеру стало казаться, что не такая уж плохая затея вернуться к купцам. Сесть у костерка неживого да и встретить участь свою в молчании. Все лучше, чем ноги бить. Торговые мужички, видать, немало тут сапог истоптали, вон все рваные были да чумазые, а и то не выбрались. Поначалу юноша даже хотел поделиться своими мрачными мыслями с дядькой, да только одного взгляда на хмурого бирюка хватило, чтобы отбросить ту затею. Уж больно не хотелось получить древком копья по спине.

На третью ночь разнылась рана. Причем ведь ни с того, ни с сего. А ведь Отер уже и думать о ней забыл, разве что так, когда зацепишь ненароком, дергала, а тут нате! И ведь разбередилась так, что аж мысли дурманились.

Впрочем, они все это время и так были, будто лягушка в сметане — барахтались вяло, дергались, да и ко дну. Да и что уж — ладно бы мешала боль спать аль отдыхать, так нет. За все то время, что ушли они с полянки, оба не сомкнули глаз, не присели. Будто на привязи кто вел их, тянул, заставляя забывать про привал и еду.

И вновь луна выныривала из-за плоских туч, и вновь туман клубился средь корявого частокола леса…

А через… Нет, не упомнить. Просто в одну из ночей пришли они.

Молчаливые, неспешные, страшные.

Навалились разом со всех сторон, потянули серые руки когтистые к горлу юноши, к груди дядьки, норовя вцепиться, вонзиться до самых костей. Упыри? Мертвяки? Нет, не похожи они были на привычную с детства нежить. И все казалось, что сотканы они из тумана, плывут…

Ни звука не произнесли пришлые. Ни словом не обмолвились Отер и дядька. Так и рубились с тварями неведомыми до самого рассвета, до первых серых лучей. А как подернулась мгла ночная, так и исчезли вороги. Как не было.

Даже тел не осталось, хотя молодец мог поклясться родовым алтарем предков, что дядька не меньше трех марников попотчевал копьем от души. Да и сам Отер ловко с ножом управлялся и парочке точно отвесил от души железа. А оно вон как…

Переглянулись путники, стараясь отдышаться, да и пошли дальше.

И впрямь. А что тут скажешь? Видать, немало припасено у Блуда потехи для попавших в силки людей.

— Знаешь, дядька, — Отер брел, еле переставляя ноги, не в силах ни остановиться, ни присесть, — а добро мы с тобой по свету белому погуляли. Мир повидали. Вот честно тебе скажу, друже, я и подумать не мог, что побываю в таких далях, погляжу на такие дива да чудеса, о которых иные только в былинах да байках слышат. Выпало на наш век с тобой великое счастье… А что Избаву не увижу более, сгинув тут? Так одним себя тешу, что останусь я в ее сердечке. Жаль только, что по тебе, бирюк ты мой нелюдимый, никто не будет тосковать… Может разве что знахарка та с хижинки лесной…

Бирюк остановился так резко, что молодец налетел на него со всего маху, пребольно получив древком в… в общем, в то самое место. Пока Отер скакал на пятках и тихо поскуливал, забыв даже про свою участь и кружение Блуда, дядька все бормотал что-то невнятное, после чего звонко хлопнул себя по лбу и захохотал так, что юноша тут же насторожился.

Парень глядел, как старик чуть не покатывается со смеху, утирает проступившие слезы, бьет в припадке уморы кулаком по ближайшему дереву, обдирая кору, и на лице Отера недоумение сменялось тревогой.

— Эвона как, — протянул он. — Вот уж не думал я, что такой матерый человечище и вдруг так, на ровной травке, с чердака навернется… Дядька, дяденька ты мой. Да что ж мне погибать тут за компанию с безумцем? Мало нам было горя-бед, так теперь и это. Ох ты, ах ты ж…

Бирюк вдруг разом прекратил веселье и, в один присест оказавшись подле юноши, рыкнул тому прямо в лицо:

— Дурья твоя башка…

После чего без обиняков запустил руку под рубаху Отера и стал там шуровать. Почти сразу парня перекосило от щекотки, и он попытался вырваться, глупо хихикая и кривляясь.

— Ты чего? Чего ты, старый? — блеял он, норовя отпихнуть пестуна, но молчун оказался весьма настойчивым. Когда же Отер, порядком помятый, решил, что забавам пришел конец и надо укоротить безумца, дядька вдруг отскочил также внезапно, как и напал. Он победно улыбался, и в поднятой руке молчуна белел тусклый кругляш яйца.

Подарок знахарки.

— Так, — протянул молодец, не без опаски глядя на бирюка. Мало ли чего еще можно было ждать от поссорившегося с головой друга. — Как упомянули про девицу из лесной хижины, то ты бросился искать… это. Решил на прощание памятную вещицу о своей знакомице в ладонях погреть? Так чего не спросил, пошто ребра драть полез?

Вместо ответа дядька лишь сокрушенно покачал головой и насильно сунул парню кругляш прямо в руки. Сжал пальцы Отера поверх яйца. Крепко-крепко. Когда же юноша совсем уж округлил глаза и непонимающе уставился на спутника, тот промычал радостно:

— Я не смогу… Мне некуда. Ты сможешь! — он ткнул темным пальцем на руки юноши. — Дар ведьмин. Всегда к сердцу любимому приведет. Понял?

Парень честно замотал головой. Ни чура, мол, не понял. Ни крохотулечки.

Бирюк закатил глаза и медленно, по слогам, будто дитю малому заговорил:

— Цацка приведет к Избаве. Коль пожелаешь. К родному сердцу. Откуда угодно дорогу покажет, понимаешь? Откуда… угодно! Говорила знахарка-матушка, да все загадками. Три раза яичко пособит. Куда надо доведет, когда надо выручит, откуда надо вытащит. А я все гадал, чего девица загадками говорит. Видать, вот и срок его настал!

И он многозначительно уставился прямо на парня.

Только тут до Отера стало доходить, что же имел в виду дядька. В груди радостно застучало, дыхание сперло, и он с опаской разжал пальцы, будто боясь разбить яйцо. То самое, которое до того валялось под рубахой, каталось вместе с юнцом по земле и вообще было благополучно позабыто.