Чтение онлайн

Но зато и удобство было — такой столбик всегда приметен. Да и в отличие от путевых стареньких деревянных истуканчиков не селились в них чертики придорожные, не норовили подшутить над странниками. Вот и теперь Отер ускорил шаг, едва завидев вдали на холме высокую темную палку, криво расписанную знаками Опашь-острога — тремя белыми ладьями (хотя, честно сказать, это художество могло быть чем угодно, но только не кораблями ушкуйников, славой и гордостью родных земель). Сразу повеяло чем-то родным, близким, и показалось ему, будто и воздух стал слаще, и те редкие птицы, что еще засиделись перед перелетом, запели звонче. Домом пахнуло, детством.

Парень чуть не взбежал на холм и еле удержался, чтобы не обнять деревяшку. Кликнул припоздавшего дядьку и хотел было загорланить во всю мочь от переполняющей его радости, но крик застрял внутри. Нахмурился и стал вглядываться на уходившую в лес дорогу.

Тракт к Опашь-острогу.

По раскисшей уже колее тянулись телеги. Шли неспешно, раскачиваясь на ухабах, и можно было бы принять их за торговый обоз (мало ли, решили какие ремесленники срубить серебра перед зимовьем, продать товар в ближайших торжищах да и обернуться до распутицы), однако ж было их слишком много. Десятки повозок тянулись по тракту, скрывались за изгибом в лесу.

Дядька, который только теперь подошел и встал рядом с парнем, в задумчивости оперся на копье и тоже воззрился на странную процессию. От былой радости молодца не осталось и следа, а нутро наполнилось тяжелым свинцом.

— Недоброе что-то, — пробормотал Отер, все больше мрачнея.

Дядька только согласно хмыкнул и закусил ус.

Оба они неспеша, словно готовясь к бою, стали спускаться с холма, к тракту, по которому катила вереница телег.

Три белых ладьи на верстовом столбе тихо плыли на фоне бегущих серых облаков.

Вот уже с час шли они наперекор движению повозок, и чем дальше продвигались, тем меньше им становилось понятно хоть что-то. Но ясно было одно — в родном остроге случилось что-то страшное. Хотя сороки молвы витали от повозки к повозке, голосили каждая свое, и совершенно неведомо было чему верить.

С одних козел кривой старик, в котором Отер с трудом узнал портового бондаря, впопыхах рассказал страшную весть, будто на Опашь легло проклятие умрунов, будто князь Осмомысл сошел с ума, перебил собственных стражников и заперся в хоромах…

От другой телеги им донесли, будто жуткий мор поразил все селение, и черная болезнь неслась от самого княжьего холма, пожирая на своем пути всех. Что стар и млад падали замертво от одного дуновения злого ветра, и лишь они, бедняки из нижних окраин острога, успели спастись, собрать вещи, да и прочь, прочь…

Дальше поведали, что якобы дружина взбунтовалась, зарезала самого Осмомысла, да и учиняла теперь беспорядки по всему городу…

Поначалу дядька и Отер метались от повозки к повозке, жадно вслушивались в каждое слово, однако чем дальше, тем больше оба понимали, что вызнать хоть крупицу правды среди этих баек было почти невозможно.

Окончательно же их добил сказ, что с испугом рассказал какой-то простецкого вида бугай, служивший то ли помощником конюха при хоромах князя, то ли еще кем. Заикаясь и сбиваясь, поведал он, будто мальчишка гусляр, который обитался последнее время при княжне Избаве, подло убил ее, а сам же сгинул без вести. Будто черный колдун, главный советник князя, запер дух покойницы в теле до поры и вороном три дня и три ночи летал над острогом, а сам Осмомысл…

Дальше они не слушали, понимая, что бредни туповатого повесы уже совсем перешли в разряд балаганных сказаний. Но в любом случае ничего доброго ожидать не приходилось, и все больше на душе молодца скреблись хорьки. Даже если сороковина всех этих сплетней правда, то и семья Отера в беде, и любимая в опасности. И теперь топал он вперед к покидаемому перепуганными жителями острогу, полон тревоги.

Закат, почти неразличимый в пасмурном небе, уже заваливался за край далеких лесов, когда путники вышли из перелеска, откуда открывался вид на Опашь-острог. Именно по этой дороге уходили они когда-то через поля ночью прочь, в неизвестный и полный опасностей мир. Недобрым тогда провожали их родные стены… Недобрым, кажется, и готовы были встретить.

Дорога была уже пуста, да и последние телеги беглецов давно скрылись из виду. Даже самые перепуганные понимали, что встретить на большаке ночь было верной погибелью. А потому вокруг не было уж ни души.

Раскинувшийся по берегам широкой реки, серебрянной лентой вилявшей вдоль, Опашь неприятно напоминал темного замершего медведя. Не горели еще огни на улицах и на верфях, не шумел людской улей. Молчаливая махина застыла в ожидании.

Чего? Кого?

Юноша вгляделся в видные даже отсюда хоромы князя на холме и покосился на дядьку. Тот поймал взгляд парня и только пожевал губами.

— Первым делом домой, — глухо бросил парень. — Проведать, как тятя с мамкой да братья, сестры. Муха одноглазый, может, и оберегал семью, да только кто его знает, что нынче творится за стенами острога…

Парень немного поразмыслил и добавил погодя:

— А потом к Избаве. Хоть глазком повидать.

Из головы все не шли бредни межеумка верзилы. Глупость, конечно, несусветная, сказки перепуганного баламошки, а все не мог их отогнать Отер, как ни старался. Вот ведь, надоумил. Тьфу!

Невнятно выругавшись, парень быстрым шагом пошел по тракту. Прямиком к высоким воротам, вокруг которых распластались приострожные кривые избенки.

Чуть позади бряцал старенькой кольчугой верный спутник.

Молчал напряженно.

Острог словно вымер.

Никто не встретил их у стен, никто не окликнул с высоких башен, когда они проходили через так и оставшиеся приоткрытыми (и это на ночь глядя-то, когда на полях вот-вот начнут завывать упыри!), никто не преградил им дорогу, когда они кинулись петлять по знакомым с детства Отера, но теперь вдруг таким чужим улочкам.

Нет, Опашь не пустовал. Они видели это за каждой запахнутой ставней, в каждой плотно прикрытой и явно заваленной изнутри дверью, за каждыми наглухо запертыми воротами подворий и амбаров. Они почти кожей ощущали перепуганные взгляды, стрелявший в спину, и казалось, будто за каждой бревенчатой стеной слышится шепот.

Тише, тише. Не накликать бы больше беды.

Они давно бежали. Забыв и про усталось переходов, и про ноющие ноги, и про голод, путники мчали по утопающему в сумерках острогу, петляли по закоулкам, скрадывали углы и срезали дорогу через дровяные свальни и плетни. Опашь следил за ними, вел, кружил, словно заманивая жертву.

Когда миновали кузню, выяснилось, что острог не весь попрятался, и нынче было раздолье тем, кого не пугали слухи и сплетни. Да и вообще ничего не пугало. Пара тощих мужичков самого гнусного вида, скорее всего бродяжек или местных любителей посрезать кошели да в подворотне поорудовать кистенем, копались в груде беспорядочно сваленного тряпья. Судя по всему, какая-то из телег местных жителей на повороте завалилась, подломившись осью, да так и осталась, привалившись деревянным боком к забору. Хозяева в спешке побросали скарб, порешив, что уже лучше целыми новое нажить, а потому теперь все это брошено было на поживу всяким вымескам.