Чтение онлайн

Кларсфельд выяснила, что Барбье в Ла-Пасе пользуется покровительством властей. Многих чиновников, с которыми она встречалась, возмутили появившиеся в боливийской прессе статьи, и после двух дней бюрократических проволочек ей пригрозили высылкой из страны. Хотя французский посол не хотел раздражать боливийцев, принимая Беату, один из сотрудников посольства тайно встретился с ней и сделал ксерокопии представленных ей документов. В тот же день после обеда французы официально объявили о своём запросе на экстрадицию, что мгновенно привело к обещанной Беате высылке. Пока она всю ночь ждала свой рейс, боливийцы настояли на том, чтобы её сопровождала полиция. "Мы здесь, чтобы обеспечить вашу безопасность, — сообщили они ей. — Вы рискуете быть убитой нацистскими организациями в Лиме, которые находятся в ярости из-за кампании, начатой вами против них в Южной Америке".

Полицейские не ошиблись. Герберт Джон сообщил ей по телефону, что Фридрих Швенд заявил, что если Кларсфельд вернётся в Перу, то "о ней позаботятся". Несмотря на такую угрозу, Беата хотела отказаться от защиты полиции. "Дайте мне револьвер, — сказала она своим охранникам, — если вы так боитесь, что со мной что-то случится. Я могу позаботиться о себе сама". Но полиция настояла на своём, и ей пришлось провести ночь в их офисе, прежде чем на следующее утро она уехала [1441] . По иронии судьбы, под защитой боливийской полиции находилась не только Кларсфельд но и Барбье. Как только он прибыл в Ла-Пас, ему тоже предоставили полицейскую защиту. Опасаясь похищения в стиле Эйхмана, бывшего офицера гестапо заставили остановиться в отеле под вымышленным именем. Ему объяснили, что власти считают его "почётным боливийским гражданином со всеми вытекающими отсюда правами" [1442] .

Вернувшись домой, Беата обнаружила, что ни у Сержа, ни у 6-летнего Арно не было чистой одежды. "Я стала носиться по квартире, как пчела, — вспоминала Беата, — потому что во время поездок меня не покидала мысль о стирке одежды моих мужчин… Теперь я могла наверстать упущенное, и была вне себя от радости" [1443] . Однако Беата не позволила домашним делам отвлечь её от поисков Барбье и 20 февраля она вернулась в Ла-Пас в сопровождении 68-летней Итты Халаунбреннер, чей муж, сын и две дочери были убиты по приказу Барбье. Поездка Беаты снова стала чередой напряженных интервью для прессы и безрезультатных встреч с чиновниками. Однако утром в понедельник, 6 марта, она и Халаунбреннер приковали себя цепями к перилам возле офиса компании Барбье, "Transmaritima Boliviana". Женщины держали два плаката с надписями на испанском языке. На плакате Итты Халаунбреннер была фотография её семьи и слова: "Смотрите, боливийцы! Как мать, я требую только справедливости. Я хочу, чтобы Барбье-Альтманн, убивший моего мужа и троих моих детей, предстал перед судом" [1444] . Несколько часов женщины сидели там, даже под дождем, и вокруг собралась огромная толпа. "Ваши действия ничего не изменят", — сказал один из сотрудников французского посольства, но Беата настаивала, что даже если он прав, протестовать все равно стоит. Одна боливийская женщина поддержала их, хотя и посоветовала протестующим: "В Боливии нет справедливости. Похитьте его или убейте". Через шесть часов Беата и Халаунбреннер освободились и вылетели обратно во Францию. "В нашем багаже не было Барбье, — с сожалением вспоминала она, — но какое-то время мы олицетворяли собой вечное стремление к справедливости" [1445] .

На тот момент Кларсфельдам оставалось лишь надеяться, что махинации французской и боливийской правовых и бюрократических систем сработают в их пользу. Однако даже такая, казалось бы, пассивная позиция была не лишена риска. 10 мая консьерж принёс в квартиру семьи посылку. Поскольку Беата и юный Арно находились в Каннах, где Беате должна была выступить перед собранием Международной лиги против расизма и антисемитизма (League against Racism and Anti-Semitism, LICRA), посылку получила мать Сержа. Положив её на стол и рассмотрев, Раисса Кларсфельд была обеспокоена тем, что почтовый штемпель и адрес отправителя не совпадали, но ещё большее подозрение у неё вызвало то, что их кошка не проявила никакого интереса к оберточной бумаге посылки. Когда в 18:30 вернулся домой с работы Серж, он стал открывать посылку и, сняв оберточную бумагу, обнаружил внутри картонную коробку. Внутри, коробки обёрнутая в папиросную бумагу, находилась красная коробка с названием кондитерской. Когда Серж снимал бумагу, он заметил какие-то чёрные крупинки, похожие на сахар. "Он взял несколько таких крупинок, поднес к ним спичку, и они вспыхнули пламенем, — вспоминала Беата. — Затем он положил всё содержимое посылки в хозяйственную сумку и отнес её в полицейский участок. По дороге он встретил друга, который спросил его, куда он направляется, и Серж ответил: "У меня в сумке бомба", — и рассмеялся. В полицейском участке шутливое настроение сменилось шоком после того, как посылку осмотрела группа саперов. В коробке со "сластями" обнаружили 500 граммов динамита и 300 граммов гвоздей. "Мы так и не узнали, кто прислал нам бомбу, — сказала Беата, — и полиция тоже" [1446] . Последовали новые угрозы, часто в виде анонимных писем или оскорбительных телефонных звонков, некоторые из которых угрожали жизни Арно.

Хотя нет никаких доказательств, связывающих Барбье с бомбой и угрозами, нет сомнений и в том, что это был тот тип действий, который "Лионский палач" одобрил бы. На протяжении 1970-х годов навыки Барбье как палача пользовались большим спросом у боливийской диктатуры. "Боливийцы просто избивали людей, — вспоминал один чиновник министерства внутренних дел. — А вот под руководством Барбье они научились использовать электрошок под контролем медиков, чтобы поддерживать жизнь подозреваемого, пока с ним не закончат. Барбье ездил по тренировочным лагерям и читал по этой теме лекции" [1447] . Для Барбье жизнь и деятельность при режиме Бансера были столь же значимыми, как во времена Третьего рейха. В течение десятилетия проведённого в Боливии Барбье был чрезвычайно востребованным человеком, и даже служил консультантом иммиграционной службы в аэропорту Ла-Паса [1448] . Барбье также выступал в качестве "консультанта по безопасности" наркобарона Роберта Суареса и в 1978 году нанял для него группу неонацистских наемников, называвшихся Женихами смерти (Fiances of Death), во главе с западногерманским сутенером, убийцей, наркоторговцем и отъявленным бандитом по имени Иоахим Фибелькорн, почти боготворившим Барбье. "Он всегда говорил, что хотел бы иметь возможность сделать то, что сделал Барбье, — вспоминал бывший наркоторговец. — Он почти каждый день звонил Барбье, или Барбье звонил ему сам" [1449] .

Апофеоз Барбье наступил в июле 1980 года, когда результате печально известного "кокаинового переворота" к власти в Боливии пришёл Луис Гарсия Меса Техада, поддержанный как Барбье, так и итальянским неофашистским террористом Стефано Делле Кьяйе. Став почётным полковником боливийской армии, Барбье получил должность в министерстве внутренних дел, где занимался надзором за контрразведкой. Трудно представить себе организацию, более подходящую для отвратительных "талантов" Барбье: он снова де-факто стал офицером гестапо, и вместе с Фибелькорном у него была своя команда головорезов, выполнявших только его приказы [1450] . Теперь, получив название "Специальная группа коммандос", группа Фибелькорна не только организовывала "исчезновения" людей, но и содействовала правительству в перехвате наркоторговли у баронов и передаче её в руки государства. Барбье выступал связующим звеном между Фибелькорном и жестоким министром внутренних дел, полковником Луисом Арсе Гомесом. "Всякий раз, когда Арсе Гомес отдавал приказ, Фибелькорн звонил Барбье, чтобы обсудить его с ним и попросить совета, — вспоминал наркоторговец. — Барбье всегда был в курсе происходящего, и Иоахим неуклонно следовал его советам" [1451] .

Как и многие боливийские диктаторы, Гарсиа Меса продержался у власти всего несколько месяцев. В середине 1981 года против режима вспыхнули вооруженные протесты, вскоре переросшие в восстание в регионе Санта-Крус. Гарсиа Меса 3 августа в прямом эфире объявил о своей отставке, хотя Барбье продолжал служить новой временной хунте, хотя и в не в таком объеме. Тем не менее, дни его славы прошли, и 10 октября 1982 года, с приходом к власти нового гражданского правительства, спрос на его "особые услуги" иссяк. Две недели спустя Барбье исполнилось 69 лет, и, приближаясь к восьмому десятку лет своей жизни, он надеялся уйти на покой. Но обрести покой ему было не суждено, потому что следующие пять лет в неспокойной жизни Барбье оказались самыми бурными.

В течение 1970-х годов Симон Визенталь добился нескольких успехов. Одним из самых заметных стала экстрадиция из Соединенных Штатов австрийки Гермины Браунштайнер, охранницы концлагеря, лично убивавшей женщин и детей. Браунштайнер, получившая прозвище "Mare" ("Кобыла" — скамья, к которой привязывали подвергаемого телесному наказанию) за свою склонность забивать людей до смерти, также участвовала в отборе заключённых для "обработки" в газовых камерах концлагеря Майданек, который она проводила с предельной жестокостью. "Матери хотели удержать своих детей, — рассказала одна из выживших Визенталю, — но она им не позволила. Когда женщин погрузили грузовики, Гермина стала забрасывать туда детей, как багажа". В какой-то момент Браунштайнер обнаружила ребёнка, прячущегося в рюкзаке одного мужчины. Когда она приказала открыть рюкзак, ребёнок выскочил и побежал. Браунштайнер побежала за ним, а когда поймала, выстрелила ребёнку в лицо [1452] . За свои преступления австрийский суд в Граце приговорил её всего к трём годам тюремного заключения, которые она отбыла с 1948 по 1950 год. В конце 1950-х годов она познакомилась с отдыхавшим в Австрии строителем из США Расселом Райаном, и вместе с ним уехала в Новую Шотландию (Канада). После свадьбы в октябре 1958 года пара в 1959 году переехала в район Маспет в Куинсе (Нью-Йорк), а в 1963 году Гермина получила американское гражданство. Для соседей миссис Райан была "одной из самых приятных женщин, которых мы знали", а её муж, позже утверждавший, что ничего не знал о её прошлом, считал её "лучшей женщиной в мире", неспособной "и мухи обидеть!" [1453]

Визенталь впервые узнал о Браунштайнер во время визита в Израиль в январе 1964 года, и, используя помощника по имени "Ричард", выдававшего себя за потенциального родственника семьи Браунштайнер в Каринтии, вскоре смог узнать адрес бывшей охранницы в Куинсе. "Можно было бы подумать, что на этом дело Браунштайнер завершено, — писал позже Визенталь. — В действительности же это было только начало" [1454] . Подозревая, что обращение к американскому правительству лишь затянет его в бюрократическую волокиту, Визенталь сообщил газете New York Times о женщине, проживавшей по адресу 72-я улица, 5211. В начале июня 1964 года корреспондент газеты Джозеф Леливельд, постучал в дверь и застал 44-летнюю "миссис Райан", красящей свою маленькую гостиную в сиреневые и желтые тона [1455] . Браунштайнер, одетая в розово-белые шорты и блузку с короткими рукавами, была, как почти дипломатично выразился Леливельд, "женщиной крупного телосложения со строгим ртом на лице и седеющими светлыми волосами", говорившей с сильным немецким акцентом [1456] . Когда Леливельд объяснил ей, зачем он здесь, она ответила: "Я достаточно настрадалась. Вы все время вещаете по радио о мире, а я тоже имею право на мир. Неужели это никогда не закончится?" [1457] Браунштайнер не стала отрицать, что в прошлом была охранницей в концлагере, а затем разрыдалась и сказала: "Для меня это конец всему" [1458] .

Но конец был гораздо дальше, чем кто-либо мог предположить. Поскольку Браунштайнер солгала иммиграционной службе, не сообщив о своей судимости в Австрии, процедура её депортации должна была быть относительно простой. Однако в течение следующих четырёх лет дело переходило от Службы иммиграции и натурализации (Immigration and Naturalization Service, INS) министерства юстиции к австрийским властям, которым потребовался целый год, чтобы проверить, есть ли у Браунштайнер судимость [1459] . Симон Визенталь пытался ускорить процесс, но, несмотря на письма американским сенаторам на ломаном английском, ничего существенного не происходило. Наконец, 22 августа 1968 года правительство США подало иск, обвинив Браунштайнер в мошенничестве при получении гражданства, и ещё через три года она согласилась сдать свои документы о натурализации. Однако лишение гражданства не означало немедленной высылки из Соединенных Штатов, и только в 1973 году правительство Германии запросило её экстрадицию. Затем адвокаты Браунштайнер-Райан прибегли к новой тактике и попытались отменить согласие, данное ею на лишение гражданства. Если бы это сработало, Райан снова стала бы гражданкой США, а это означало бы, что её нельзя было бы экстрадировать в соответствии с условиями американо-германского договора об экстрадиции. Однако попытка провалилась, и, наконец, после очередных юридических тяжб и чуть более чем через девять лет после того, как Визенталь предоставил информацию газете New York Times, Браунштайнер 7 августа 1973 года была экстрадирована в Германию. Суд над ней проходил с 1975 по 1981 год в рамках процесса по преступлениям в Майданеке, и в итоге она была приговорена к пожизненному заключению, но по состоянию здоровья освобождена в 1996 году. Бывшая охранница концлагеря умерла три года спустя [1460] .

Если абсурдная длительность разбирательства по делу такой доказанной преступницы, как Браунштайнер, пролила свет на недостатки американской системы правосудия, то эти недостатки стали ещё более очевидны в деле ставшем одной из самых больших неудач Симона Визенталя. Неудивительно, что имя Франка Валуса не упоминается ни в книге Справедливость, а не месть, ни в одной из двух биографий Визенталя [1461] . Это досадно, поскольку данный случай многое говорит нам о безответственном подходе охотника за нацистами к обвинению отдельных лиц в военных преступлениях.