Чтение онлайн

Симон Визенталь был не единственным охотником за нацистами, к которому Форсайт мог обратиться за советом. Его исследования — или исследования Петера Миллера — могли привести его в Париж, где он мог встретить семейную пару лет тридцати пяти по имени Серж и Беата Кларсфельд. Серж Кларсфельд, родившийся в 1935 году, вырос во Франции в румынско-еврейской семье, Арно и Раиссы, переехавшими в Париж, будучи ещё студентами. В 1939 году Арно вступил в Иностранный легион, и хотя после поражения Франции он попал в плен, ему удалось бежать, и в июне 1940 года он вместе с молодой женой переехал в Ниццу, которая тогда находилась в вишистской Франции. До сентября 1943 года город был оккупирован итальянцами, и евреи находились под их защитой, но когда они ушли, город заняли немцы. Сразу после полуночи в ночь с 20 на 21 сентября Раисса Кларсфельд услышала, как к дому подъехал грузовик. "Вот и все, это за нами, — вспоминала она. — Я быстро разбудила мужа, мы схватили детей и спрятали их" [1420] . Вместе с 8-летним Сержем и его 11-летней сестрой Таней Арно и Раисса слушали, как гестапо издевается над еврейской семьей по соседству. Через некоторое время Арно больше не мог этого выносить и выполз из укрытия. "Я ухожу, чтобы спасти вас, — сказал он. — Я выдержу концлагерь. Я сильный". Открыв дверь, он сказал гестапо, что его семья находится за городом, пока квартиру дезинфицируют. Нацисты всё равно провели обыск, и хотя они прошли в нескольких сантиметрах от укрытия за шкафом, семью Арно не нашли [1421] . Вскоре после этого их мужа и отца отправили поездом в Освенцим, где он был отравлен газом [1422] . После ареста, Сержа спрятали в детском доме, а его мать и сестра нашли убежище у Сопротивления. Все трое пережили войну, Серж поступил в Сорбонну, изучал историю, но стал юристом.

Однажды в мае 1960 года, во время обеденного перерыва, Серж заметил на станции метро Порт-де-Сен-Клу привлекательную молодую женщину. Он подошел к ней и спросил, не англичанка ли она. "Нет, — ответила она, — я немка". К тому времени, как Серж вышел из метро на станции Севр-Бабилон, у него уже был номер телефона 21-летней Беаты Кунцель, из Берлина, чей отец служил в пехотном полку, отправленном во Францию летом 1940 года [1423] . Они стали встречаться, и Беата вспоминала, как они приятно общались. "Он привнес в мою жизнь историю, искусство, весь мир идей. Когда он понял, насколько я невежественна в истории своей страны, Серж […] взялся меня учить. Так я столкнулась с ужасающей реальностью нацизма". В 1963 году они поженились, и Серж получил работу во французской национальной телерадиокомпании RTF, а Беата вступила во Франко-германский альянс молодёжи, основанный де Голлем и Аденауэром.

В 1966 году, через год после рождения сына Арно, Беата написала статью для журнала Combat, в которой утверждала, что Курт Кизингер, новый канцлер ФРГ, ранее был высокопоставленным нацистом — факт, игнорировавшийся политическим истеблишментом республики. К 1968 году она развернула против политика полномасштабную публичную кампанию, кульминацией которой стала ежегодная партийная конференция Христианско-демократического союза в ноябре. Прикинувшись репортёром, Кларсфельд подошла к трибуне, где Кизингер сидел вместе с другими лидерами партии. Уговорив охранника пропустить её за трибуну, Беата была готова совершить один из величайших актов политического активизма десятилетия. "Я проскользнула за спину высокопоставленных лиц. Когда я оказалась позади Кизингера, он почувствовав моё присутствие и полуобернулся. Мои нервы были на пределе. Крича во весь голос: "Это нацист! Нацист!", я ударила его по щеке. Я даже не видела выражения его лица" [1424] .

За эту "пощёчину" Кларсфельд в тот же вечер была приговорена к году тюремного заключения, но приговор был отложен, и она продолжала свои протестные акции до тех пор, пока в 1969 году Кизингер не был отстранен от власти.

Помимо борьбы с антисемитизмом по всей Европе, Кларсфельды обратили своё внимание на нацистских преступников, открыто живших в Германии, не боясь наказания за за то что творили в годы войны. В начале 1971 года супруги расследовали дело Курта Лишка, бывшего оберштурмбаннфюрера СС, во время войны возглавлявшего отдел гестапо по еврейским делам во Франции и бывшим одним из тех, кто отвечал за депортации в Освенцим. После войны Лишка находился в заключении у чехов, хотя французы не предприняли никаких попыток добиться его экстрадиции для суда. 22 августа 1950 года Лишка разрешили вернуться в Германию, где он поселился в Кёльне. Всего месяц спустя французы заочно приговорили его к пожизненному заключению, и когда они наконец попросили чехов выдать его, было уже слишком поздно. Как писала Беата Кларсфельд: "Удача улыбнулась палачу больше, чем его бесчисленным жертвам" [1425] .

Вместо того чтобы тратить месяцы, или годы, на переговоры с несговорчивыми чиновниками, Кларсфельды решили применить более радикальный подход. Они планировали похитить Лишки из его дома и тайно переправить его во Францию, где его могли бы отдать под суд. Супруги быстро собрали группу единомышленников, в которую вошли университетский друг Сержа по имени Марко, врач по имени Давид и фотограф по имени Эли. В 12:45 в понедельник, 22 марта 1971 года, четверо мужчин остановились на трамвайной остановке Мария-Химмельфарт-Штрассе, где, как они знали, Лишка должен был появиться. Они нервно ждали, стоя вокруг автомобиля "Mercedes", двигатель которого работал. "Жители района разглядывали нас из-за занавесок окон, — вспоминал Марко, — а дети бегали туда-сюда" [1426] . Наконец появился Лишка, и на виду у всей улицы Марко и Серж Кларсфельд подбежали к нему, схватили за руки и закричали: "Пройдёмте с нами!" Сначала Лишка послушался, но вскоре опомнился и упёрся. Давид и Эли быстро пришли на помощь, но подтащить к автомобилю бывшего офицера гестапо оказалось сложнее, чем они ожидали. Тогда Эли сорвал с Лишка шляпу и ударил его по голове дубинкой, но это, похоже, не произвело особого впечатления. "Помогите! Помогите!" — с посиневшим от ужаса лицом закричал Лишка. Эли ударил его ещё раз, и немец рухнул на землю, хотя и оставался в сознании [1427] .

К этому моменту их окружила толпа, и из неё вышел невысокий мужчина и предъявил полицейский значок. "К счастью, он не был вооружен, — вспоминал Марко. — Мы сказали ему по-французски, чтобы он убирался". Понимая, что дело провалено, Серж приказал всем бежать к машине, и они так и сделали, а Эли все ещё держал в руках шляпу Лишка. Полицейский бросился в погоню, все время крича: "Верните шляпу, пожалуйста! Шляпу!" Поскольку Эли не говорил по-немецки, он не понял, чего хочет полицейский, и даже остановился и вопросительно посмотрел на преследователя. Полицейский указал на шляпу, Эли догадался и отдал её. "Спасибо", — сказал полицейский, а Эли повернулся и побежал. Все четверо сели в автомобиль, и через несколько минут добрались до леса, где пересели в другой. Направляясь к главной дороге, они выбросили шприцы и хлороформ, которые собирались использовать против Лишки. "Мы должны были встретиться с Беатой у въезда на шоссе, — вспоминал Марко, — но, поскольку мы слышали полицейские сирены, мы не стали её ждать". Несмотря на то, что группа неудавшихся похитителей по ошибке направилась обратно в Кёльн, в конце концов они добрались до границы и без проблем её пересекли [1428] .

Несколько недель спустя Беата Кларсфельд вернулась в Кёльн, где продолжила кампанию против Лишка, а также Герберта Хагена, который был его начальником и соратником Адольфа Эйхмана. Однако, когда Кларсфельд попыталась передать собранное досье немецкому магистрату, она получила ордер на арест, выданный не на имя двух нацистов, а на неё саму [1429] . Беата была доставлена в тюрьму Оссендорф, где её обвинили в соучастии в попытке похищения Лишка и приговорили к значительному тюремному сроку. Однако благодаря "активной кампании", организованной Сержем, она была освобождена через три недели. Когда её освободили, к ней подошёл тюремный надзиратель средних лет и сказал: "Я боялся, что вас не отпустят. Вы хорошо себя показали, очень хорошо. Надеюсь когда-нибудь увидеть Лишка в вашей камере" [1430] . Вероятно, к моменту заключения Лишка и Хагена, произошедшее только в феврале 1980 года, надзиратель уже вышел на пенсию [1431] . Оба бывших нациста были освобождены, отсидев всего по пять лет. Лишка умер в 1987 году, а Хаген дожил до 1999 года.

Летом 1971 года Кларсфельды стали работать над привлечением к ответственности человека, с которым их имена будут связаны навсегда: Клауса Барбье. 25 июля Беата изучала фотокопии решения мюнхенской прокуратуры от июня предыдущего года, которым расследование в отношении Барбье было официально закрыто. "Я осознала шокирующие последствия закрытия дела, — писала Кларсфельд. — Эти десять страниц, написанные сухим, педантичным стилем, послужили реабилитации — посредством Барбье — всех нацистских преступников, действовавших во Франции" [1432] . Как только Беата прочитала документы, она и Серж составили досье преступлений Барбье, и несколько дней спустя представили его прессе. Последовало бурное возмущение в газетах, и в сентябре Беата перенесла кампанию в Мюнхен, где к ней присоединилась мадам Бенгиги, у которой трое сыновей находились в приюте в Изьё, ликвидированном Барбье в апреле 1944 года. Бенгиги находилась в Освенциме с мая 1943 года и надеялась, что её сыновья в Изьё в безопасности, но однажды она узнала свитер своего 13-летнего сына Жака в куче одежды, принадлежавшей группе недавно отравленных газом заключенных [1433] . Две женщины весь день простояли перед зданием мюнхенского суда. Над головой Бенгиги висел плакат с надписью: "Я объявляю голодовку до тех пор, пока расследование дела Клауса Барбье, убившего моих детей, остается закрытым". В конце концов, около шести часов вечера того же дня к ним приехал прокурор Манфред Людольф, и Беате удалось убедить его возобновить дело, если она сможет предоставить свидетеля, который когда-то слышал, как Барбье говорил о судьбе евреев словами: "Расстреляны или депортированы — разницы нет". Через несколько дней Серж нашёл в телефонной книге этого свидетеля, теперь работавшего парижским адвокатом. Он немедленно продиктовал показания своей секретарше, и 1 октября Людольф возобновил дело [1434] . Он также передал Кларсфельдам две фотографии Барбье, и фотографию группы бизнесменов, сидящих за столом, один из которых был похож на бывшего офицера гестапо. "Групповая фотография была сделана в Ла-Пасе, Боливия, в 1968 году, — сказал прокурор. — Это всё, что я могу сказать на данный момент. Раз уж вы продемонстрировали свою эффективность, почему бы вам не помочь мне опознать этого человека?" [1435]

Кларсфельды отправили фотографию в газету France-Soir, но издание отказалось её публиковать, опасаясь юридических последствий в случае, если этот мужчина окажется не Барбье. Тогда Беата отнесла снимок во французский правительственный "антропометрический отдел", возглавляемый бывшим участником Сопротивления. В течение получаса мужчина внимательно изучал фотографию и сказал Беате, что "с большой долей вероятности" это Барбье. Мочки ушей мужчины были вывернуты наружу, складки в уголках рта были идентичны, и форма лобной кости была похожей. Для редакции газеты L'Aurore этого было достаточно, и 2 ноября 1971 года она опубликовала фотографию с подписью "Убийца Жана Мулена" [1436] . В конце концов, известие дошло до журналиста Герберта Джона, обманутого Барбье и Швендом, когда он разыскивал Мартина Бормана. Наконец, у Джона появился шанс отомстить. Через посредника он сообщил Кларсфельдам, что человек на фотографии — не Барбье, но что он может предоставить не только адрес Барбье в Лиме и его псевдоним "Клаус Альтманн", но и недавнюю фотографию.

Рано утром в четверг, 27 января, Беата в лондонском аэропорту Хитроу села на самолёт, направлявшийся в Лиму. С собой она взяла досье, подготовленное совместно с Людольфом в Германии, чтобы доказать правительству Перу, что Альтманн и Барбье — одно и то же лицо. Кроме того, Беата везла документы, касающиеся двух договоров об экстрадиции, подписанных Перу и Францией в 1888 и 1924 годах. Однако с выполнением её миссией следовало поспешить. В 4 часа утра Серж разбудил её, сообщив по радио, что Барбье направляется в Боливию. "Мы предположили, что он не сможет добраться до границы раньше пятницы, — вспоминала Беата, — а к тому времени я буду в Лиме и, если потребуется, смогу последовать за ним в Ла-Пас" [1437] . Она прибыла в Лиму в 10 часов вечера, чувствуя себя измотанной и дезориентированной. "Было жарко и влажно, — вспоминала она, — а на мне было зимнее пальто. Репортёров не было, потому что я допустила ошибку в своих телеграммах, указав время по Гринвичу вместо часового пояса Лимы" [1438] . К тому времени, как она заселилась в отель, репортёры уже собрались, и она вела брифинг до 2 часов ночи. Вскоре она с облегчением узнала, что Барбье ещё не пересек границу, поэтому у перуанцев оставался шанс его арестовать.

В полдень следующего дня Герберт Джон отвез Беату в штаб военной полиции, где она изложила дело генералу и попросила его задержать Барбье до того, как он пересечёт границу. Но генерал лишь заявил, что передаст материалы соответствующему министру. В течение всего дня Беата встречалась со многими "соответствующими" чиновниками, но ни один из них не сделал того, о чём она просила, а именно — не позволил Барбье скрыться. Позже она посетила французского посла, и во время их встречи ему позвонили и сообщили, что Барбье пересёк границу в полдень и что его сопровождали двое перуанских полицейских, передавших его своим боливийским коллегам [1439] . Беата немедленно отправилась в Ла-Пас, и как только она прибыла в горд, пресса тут же обратила на неё внимание. Несмотря на сильную головную боль, вызванную высокогорьем, Беата поговорила с десятками журналистов. "Репортёры снова собрались и по одному заходили в мою комнату, пока остальные ждали в коридоре, — позже писала Беата. — С таким же успехом у меня перед дверью мог бы стоять светофор" [1440] .