Чтение онлайн

Одно из событий, которое Альдуби пропустил, находясь в тюрьме, — это суд над Адольфом Эйхманом, начавшийся 11 апреля 1961 года и завершившийся 15 декабря, когда обвиняемый был приговорен к смертной казни. Для многих наблюдателей за процессом Эйхман представлялся на удивление жалким человеком. "Я видел хрупкого, ничем не примечательного, потрепанного человека в стеклянной камере, в окружении двух израильских полицейских, — заметил Симон Визенталь. — Они выглядели более колоритными и интересными, чем он" [1277] . Журналистка Марта Геллхорн заметила, как Эйхман бесстрастно откидывался на спинку стула "и слушал показания мужчин и женщин, которых он мучил". Геллхорн считала, что Эйхман просыпался только тогда, когда ему предъявляли документы или нужно было делать записи. Подобная деятельность, как полагал Геллхорн, была "организационным подходом к выбранной задаче" [1278] . Поведение Эйхмана позволяло таким, как Ханна Арендт, легко отождествлять его с воплощением "тоталитарного человека", банальным функционером, способным организовывать отправку людей в газовые камеры с той же добросовестностью, с какой он отправлял скрепки из пункта А в пункт Б. Это было фундаментально неверное понимание природы Эйхмана. Хотя он был хорошим организатором, он был далёк от банальности. Он был хвастуном. Его нацизм был яростным. У него было множество романов. Он слишком много пил. Он хотел участвовать в боевых действиях. Он едва ли был той намеренно безликой фигурой, которая предстала перед судом в Иерусалиме [1279] .

Вечером 31 мая 1962 года Эйхману подали последний ужин. Он попросил и получил бутылку вина, и к тому времени, когда около 11:30 прибыл священник, он был немного пьян. Священник спросил его, хочет ли он покаяться, но Эйхман не хотел. Вместо этого он просто передал священнику несколько писем для своей семьи и попросил его не выглядеть таким мрачным. "Почему вы так грустны? — спросил он. — Я вот не грущу". Незадолго до полуночи Эйхмана заковали в кандалы и вывели из камеры. По пути в камеру смертников он попросил одного из охранников вытереть ему нос. После небольшой паузы Эйхмана повели на виселицу, и веревка была накинута ему на шею двумя петлями. Перед тем как нажать кнопку, его спросили, есть ли у него последние слова. "Да здравствует Германия, — сказал он. — Да здравствует Аргентина. Да здравствует Австрия. Это три страны, с которыми я наиболее связан и которые я не забуду. Я приветствую свою жену, свою семью и своих друзей. Я готов. Мы скоро снова встретимся, такова судьба всех людей. Я умираю, веря в Бога" [1280] . С щелчком люк открылся, и Эйхман упал с высоты 3 метров навстречу смерти. К часу ночи 1 июня его тело было кремировано, а к 4 часам ведро с его прахом находилось на борту катера в международных водах. После того как прах был выброшен в Средиземное море, ведро промыли, а катер вернулся в порт [1281] .

В то время как такие люди, как Цви Альдуби, проводили собственные любительские расследования, а Визенталь и Фридман боролись за право приписать себе арест Эйхмана, более тихие и скромные упорно работали над тем, чтобы привлечь нацистских военных преступников к ответственности. В декабре 1958 года в Людвигсбурге, в 10 милях к северу от Штутгарта, западные немцы создали Центральное ведомство управлений юстиции земель ФРГ по преследованию преступлений национал-социалистов (Zentrale Stelle der Landesjustizverwaltungen zur Aufklarung nationalsozialistischer Verbrechen, ZS). ZS было создано из-за растущего в ФРГ убеждения, что слишком много нацистских преступников — иногда в буквальном смысле — избегают наказания за убийства. Кроме того, когда предполагаемых преступников привлекали к суду, с ними часто обращались как с соучастниками преступлений, а не как с исполнителями. Судебные процессы закрепили это нежелание рассматривать убийц такими, какие они есть, и слишком часто казалось, что единственными преступниками, ответственными за организованную резню, были Гитлер, Гиммлер и Гейдрих [1282] . Под руководством доктора Эрвина Шюле ZS занималось расследованием нацистских преступлений, сбором информации и выявлением потенциальных преступников. После того как дело было оформлено, оно передавалось прокурору соответствующей федеральной земли. Большая часть информации поначалу поступала из документов, собранных для Нюрнбергского трибунала, хотя по мере того, как общественность все больше узнавала о деятельности ZS, новые доказательства и показания буквально наводнили ведомство. В 1959 году ZS начало не менее 400 расследований преступлений, совершенных членами айнзацгрупп и охранниками концлагерей [1283] . Наряду с огромным объемом работы, одной из самых больших проблем, с которыми столкнулась ZS, был поиск подходящего персонала. Доктор Шюле вскоре обнаружил, что некоторые из полицейских, командированных из других подразделений, имели свои "скелеты в шкафу", и зачастую были неподходящими и неэффективными [1284] . Кроме того, способные полицейские неохотно присоединялись к команде Шюле. Фредерик Форсайт имевший дело с ZS, когда работал над своим триллером Досье ODESSA, вспоминал:

Одним из тех, кто предоставлял информацию в ZS, был Герман Лангбейн, генеральный секретарь Международного комитета Освенцима (International Auschwitz Committee, IAC), созданного в 1952 году. Родившийся в Австрии в 1912 году, Лангбейн был коммунистом и ветераном Интернациональной бригады, сражавшейся против Франко во время Гражданской войны в Испании. После окончания войны он был интернирован во Франции, а после капитуляции Франции в 1940 году заключен нацистами в концлагерь Дахау. В августе 1942 года его перевели в Освенцим, где назначили клерком врача лазарета, доктора Эдуарда Виртса. Благодаря своему положению в лагере Лангбейн получил доступ к документации и свидетельствам о преступлениях СС. Из окна его кабинета открывался вид на вход в крематорий № 1, и он мог наблюдать, как заключенных живыми загоняли в газовые камеры, а затем зондеркоманды выносили оттуда трупы [1286] .

К началу 1961 года ZS провела более 750 расследований, и стало ясно, что одно дело выделятся особенно — Освенцим. ZS выявила около 900 предполагаемых преступников, служивших в лагере, но из них только 28 были задержаны и предстали перед судом [1287] . Благодаря усилиям Фрица Бауэра была начата подготовка к суду над этими людьми в рамках единой серии процессов во Франкфуртском региональном суде. Летом 1961 года Бауэр назначил Хайнца Дюкса судьей предварительного производства, и в его обязанности входило оценить 50 томов материалов обвинения и начать предварительное расследование, включавшее допрос обвиняемых и свидетелей. Вскоре после начала следствия в августе, Дюкс обнаружил, что двое судей Франкфуртского суда всячески пытаются помешать его продвижению:

Дюксу предстояло столкнуться и с другими попытками помешать его деятельности. В какой-то момент ему нужно было отправить важное письмо в советское посольство в Бонне, но министерство юстиции Гессена отказалось его отправлять, потому что в письме использовался термин ГДР, а не Советская зона оккупации (Sowjetische Besatzungszone, SBZ), а Дюкс и гессенские чиновники прекрасно знали, что термин SBZ не нравится русским, и что это только приведёт к игнорированию письма. К сожалению, враги Дюкса добились своего, когда ему предстояло выступать в качестве судьи на предварительных слушаниях в последующих процессах над администрацией Освенцима. Во время одного из расследований адвокат одного из обвиняемых потребовал отстранить Дюкса на основании "отсутствия беспристрастности". "Всего десяти строк было достаточно, чтобы отстранить меня от должности, — вспоминал Дюкс. — Оглядываясь на свой профессиональный опыт до выхода на пенсию в 1989 году, в частности, на сферу возмещения ущерба за причинённую нацистами несправедливость, итоговый баланс не особенно радует" [1289] .

Франкфуртский процесс над администрацией Освенцима начался в декабре 1963 года, и в течение нескольких недель немецкую общественность постепенно охватывало возмущение. В январе британский консул во Франкфурте сообщил, что судебные разбирательства "оказывают определённое влияние на мыслящую общественность". Хотя многие не желали поднимать эту тему, их всё же охватывал ужас, когда она стала освещаться. Кроме того, заявления обвиняемых о том, что они ничего не знали о существовании газовых камер, были "встречены с отвращением" [1290] . К моменту окончания судебных процессов в августе 1965 года миру была представлена более подробная картина зверств творившихся в Освенциме, чем когда-либо прежде, и немецкая общественность, хоть и с неохотой, смогла оценить ужасы, совершённые от её имени. Шестеро подсудимых были приговорены к пожизненному заключению, пятеро были освобождены, а оставшиеся одиннадцать получили тюремные сроки от трёх до четырнадцати лет.

Одно имя, часто упоминавшееся во время судебных процессов, было имя Йозефа Менгеле. Человеком, больше всех старавшимся его разыскать, был Герман Лангбейн, который несколько лет собирал досье на Менгеле. Самым большим достижением Лангбейна стало обнаружение того факта, что во время бракоразводного процесса в 1954 году Менгеле выдал доверенность адвокату из Буэнос-Айреса нанять Фрица Штайнакера, который впоследствии защищал многих нацистских преступников. В сентябре 1958 года Лангбейн передал собранные документы в прокуратуру Бонна, чтобы побудить её выдать ордер на арест Менгеле, но столкнулся с той же подозрительно пронацистской бюрократией, как и в случае с Хайнцем Дюксом. Служащий прокуратуры заявил Лангбейну, что не может выдать такой ордер, и что это должно быть сделано прокуратурой одной из одиннадцати земель ФРГ. В какой из них, спросил чиновник, жил Менгеле? Лангбейн не знал. "В таком случае, — ответил чиновник, — я ничего не могу сделать, пока вы это не выясните" [1291] . Разъяренный Лангбейн с грохотом бросил папку на стол и сообщил чиновнику, что преследование Менгеле — это обязанность правительства ФРГ. Если бы Бонн проявил желание действовать немедленно, ему достаточно было бы по телеграфу отправить запрос в посольство ФРГ, чтобы проверить, регистрировался ли Менгеле когда-либо в нём. Поскольку преступник сделал это в сентябре 1956 года, его было бы легко отследить, а затем подать ходатайство о его аресте и экстрадиции. Но такого запроса не последовало, и к марту 1959 года Менгеле переехал в Парагвай.

Неясно, что побудило недавно женившегося Менгеле перебраться в одну из беднейших стран мира. Предполагается, что кто-то в Западной Германии предупредил его о расследовании Лангбейна, хотя столь же вероятно, что Менгеле был потрясен своим неправомерным арестом за смерть молодой девушки во время подпольного аборта. Перед отъездом он сказал одной из сотрудниц фармацевтической компании, что уходит "по политическим причинам", и сообщил ей, что больше никогда её не увидит [1292] . Какова бы ни была причина, переезд Менгеле оказался чрезвычайно своевременным.

В течение следующих пятнадцати месяцев Менгеле жил в фермерском доме за пределами городка Хоэнау в регионе Альто-Парана на юго-востоке Парагвая. Из всех мест, где скрывались такие преступники, как Менгеле, ни одно не приближается так близко к популярному образу нацистского южноамериканского логова, как этот небольшой, основанный в августе 1900 года, немецкий городок с пыльными улочками из оранжевой земли, расположенный посреди ничем не примечательной парагвайской прерии. Жители города были в основном фермерами, выращивавшими маниоку, рис, кукурузу, сахарный тростник, бобы и кофе. Хотя жизнь была тяжёлой, горожане гордились своим сообществом, и их амбиции даже были воспеты в, написанном в 1938 году, гимне восхвалявшем "новый Акрополь Парагвая" [1293] . Хотя сообщество никогда не было богатым, оно жило лучше, чем просто существовало, хотя для приезжего из Буэнос-Айреса Хоэнау выглядел как сельская глушь, которой по сути он и был. Хотя Менгеле жил в относительно богатой семье Альбана Круга, он считал своих хозяев не более чем деревенщиной, чья привычка вставать в пять часов вскоре начала его раздражать. "Для их здоровья и продуктивности было бы, естественно, гораздо лучше, если бы они спали на час-два дольше, — язвительно заметил Менгеле, — вместо того, чтобы тратить время на бесполезную и умственно отсталую болтовню" [1294] . Для Менгеле Хоэнау был скорее базой, чем домом, и он много времени проводил, путешествуя по Парагваю и продавая сельскохозяйственную технику произведённую фирмой своей семьи.