Чтение онлайн

Иссер Харель (Израиль Натанович Гальперин) родился в 1912 году в Витебске и эмигрировал со своей семьей в Латвию в 1922 году после того, как Советы конфисковали их завод по производству уксуса. Будучи убежденным сионистом, Харель решил, что его будущее связано с еврейскими поселениями в Палестине, и поэтому в 1930 году он отправился в Геную, где сел на пароход имея при себе пистолет, спрятанный в буханке хлеба. После службы в рядах военизированной организации "Хагана" Харель был назначен главой как Моссада, занимавшегося иностранным шпионажем, так и Шабака, службы внутренней безопасности [1136] . Поначалу Харель мало что знал об Эйхмане, за исключением того факта, что его "главной функцией было истребление евреев". Он также с опаской относился к подобным сообщениям, поскольку израильтяне получали множество наводок относительно местонахождения Эйхмана, и все они ни к чему не привели. Однако, после ночи, проведенной за изучением досье Моссада на Эйхмана, Харель решил поймать его "во что бы то ни стало". Неясно, что побудило Хареля действовать на основании информации полученной от Бауэра, хотя позже он рассказывал, что был заинтересован этим взволнованным директором МИД, сообщившим Харелю эту новость. Поскольку до января 1958 года (примерно четыре месяца спустя после встречи Бауэра с Шинаром) Харель не направлял агента в Буэнос-Айрес, более вероятно, что он отнесся к этой информации не столь заинтересованно, как рассказывал в последствии [1137] .

Агентом Хареля стал Йоэль Горен, лишь ограниченно владевший испанским языком. Чтобы компенсировать этот недостаток, Горена сопровождал Эфраим Илани, этнограф, изучавший еврейскую общину в Аргентине. Вместе они прошлись по улицы Чакабуко и даже сумели сфотографировать бунгало Эйхмана. Когда Горен вернулся в Израиль, Харель отнесся к добытым сведениям скептически. "Нищий пригород Оливос, немощеная улица и жалкий маленький домик никак не могли соответствовать нашему представлению о жизни офицера СС в звании Эйхмана", — писал Харель [1138] . Глава разведслужбы оставил этот вопрос без внимания, но сообщил Бауэру, что мало что можно сделать, если тот не раскроет свой источник. Стремясь защитить Германа, генеральный прокурор Франкфурта лишь с большой неохотой назвал его фамилию и адрес [1139] . Ещё раз, скептицизм Хареля подтверждается тем, что он не организовал встречу с Германом и его дочерью до тех пор, пока не узнал, что высокопоставленный полицейский по имени Эфраим Хофштеттер в марте едет в Южную Америку на конференцию Интерпола. Харель сказал полицейскому, что тот должен представиться сотрудником компании "Фриц Бауэр", поскольку он не желает афишировать участие Моссад в расследовании этого дела [1140] .

Кажущаяся незаинтересованность Хареля вызывает недоумение, а его собственные ретроспективные заявления о большом ажиотаже неубедительны. На самом деле, сомнения Хареля были небезосновательными, поскольку информация не только выглядела подозрительной, но и подобные слухи были обычным явлением. Если бы Моссад проверял каждую зацепку, скажем, о Мартине Бормане, появившуюся в газетах, у него осталось бы мало времени и ресурсов для борьбы с тем, что считалось более реальной угрозой, чем беглые нацисты: арабскими государствами. По этой причине израильтяне уделяли мало или совсем не уделяли внимания охоте на нацистов. Тувия Фридман однажды услышал от первого консула Израиля в Вене, что его страна "не заинтересована в поиске нацистских преступников и что он не будет поддерживать эту деятельность в Австрии" [1141] . Кроме того, Моссад не был особенно хорошо финансируем, и, как любой другой ответственный государственный служащий в демократических странах мира, Харель должен был следить за тем, чтобы его ведомство работало в рамках бюджета. Отправка людей в Южную Америку по наводкам слепых стариков была дорогостоящим и трудоёмким делом, едва ли оправдывающим вложения. Кроме того, Хареля критиковали за то, что он изначально не осознал всей ценности скальпа Эйхмана, но это может быть огульной критикой [1142] . Хотя сегодня имя Адольфа Эйхмана известно по всему миру, в конце 1950-х годов о нём хорошо знали лишь немногие. Холокост, несмотря на то, что его регулярно показывали в кинохронике, также не был хорошо изучен, и его ужасающие механизмы и организаторы не были полностью исследованы. Роли во всём этом RSXA, СД, айнзацгрупп, гестапо и отрядов "Мёртвая голова" оставались неясными, и даже сегодня деятельность этих институтов может вызывать путаницу как у обывателя, так и у историков. Харелю также приходилось учитывать юридические вопросы. К решению о похищении иностранного гражданина в чужой стране вряд ли можно было относиться легкомысленно, особенно в такой молодой демократии, как Израиль. Кроме того, среди еврейских лидеров и охотников за преступниками, таких как Визенталь и Фридман, существовало общее мнение, что виновных для привлечения к ответственности следует вернуть в Германию, а не отправлять в Израиль [1143] . В ФРГ была создана система надлежащего судебного разбирательства в отношении нацистских военных преступников — чего, безусловно, не было в Израиле. Если бы Эйхмана действительно доставили в еврейское государство, не было бы никакой гарантии, что против него будет выдвинуто юридически обоснованное обвинение. Слишком легко списать нерешительность Хареля на небрежность или отсутствие воли, но это означает, что охота за Эйхманом рассматривается в рамках противостояния добра и зла, и игнорируются более широкие политические, юридические, практические и бюджетные вопросы.

Однако, ни Моссад, ни Фрицу Бауэру не было известно, что ещё в 1958 году были и другие, кто подозревал, что Эйхман проживает в Аргентине. В то время как Эфраим Хофштеттер планировал поездку в Южное полушарие, офицер ЦРУ, работавший в Мюнхене, встретился со своим коллегой из западногерманской разведслужбы, BND. В ходе разговора американцу удалось выведать у немца некоторые "обобщения" относительно деятельности BND на Ближнем и Среднем Востоке, но было упомянуто и о том, что Эйхман находится "с 1952 года в Аргентине под псевдонимом Клеменс". На самом деле псевдонимом Эйхмана была схожая по звучанию фамилия Клемент, что, как оказалось впоследствии, указывало на некоторую достоверность сообщения. Однако сотрудник BND также сказал, что ходят слухи о том, что Эйхман живёт в Иерусалиме. После встречи офицер ЦРУ передал полученную информацию руководителю резидентуры, который, в свою очередь, 19 марта доложил об этом в штаб-квартиру [1144] . К удивлению многих, ЦРУ на основании этой информации ничего не предприняло и, насколько известно, её не распространяло.

Когда в июне 2006 года это стало общеизвестно, часто отмечалось, что ЦРУ либо проявило халатность, либо в очередной раз продемонстрировало двойные подходы, присущую американским разведслужбам, нанимавшим таких людей, как Клаус Барбье. Некоторые даже предполагали, что ЦРУ преднамеренно скрывало Эйхмана, что было явно неправдой [1145] . Все эти обвинения безосновательны по той простой причине, что ЦРУ категорически не знало, где скрывается Эйхман. Агенту были названы два потенциальных места нахождения Эйхмана (Аргентина и Иерусалим) — хотя первое явно было более вероятным, чем второе, — а информация была предоставлена неофициально и вряд ли могла быть подтверждена BND. Утверждение о том, что ЦРУ знало местонахождение Эйхмана только потому, что теперь известно, что половина полученной информации была верной, является худшим примером ошибочного апостериорного мышления и граничит с казуистикой. Аналогично, обвинение в том, что ЦРУ могло "что-то с этим сделать", также безосновательно. В конце 1950-х годов в задачи ЦРУ не входило преследование нацистских военных преступников. Если эту политику следует считать провалом — что вполне разумно — то вина должна лежать на руководителях ЦРУ в правительстве. Правда заключается в том, что ни одно из правительств в то время целенаправленно не проводило политику преследования нацистов, поэтому бездействие ЦРУ вряд ли является его виной. ЦРУ также обвиняли в том, что оно не предоставляло израильтянам информацию, но, опять же, такое обвинение наивно. Как мы видели, израильтяне не знали, что ЦРУ известно об Эйхмане, а ЦРУ в 1958 году не знало о какой-либо заинтересованности в этом Моссад. Но наиболее важен, тот факт, что зацепки относительно местонахождения Эйхмана появились именно у BND, и ЦРУ сочло это достаточной причиной для бездействия, поскольку считалось, что привлечение таких людей к ответственности — задача западных немцев. Если уж кто и смог бы взять на себя вину за бездействие, то это западные немцы, но, как хорошо знал Фриц Бауэр, в Германии не было особого желания заниматься охотой на нацистов.

Если бы израильтяне узнали о "Клеменсе", то вполне возможно, что Эйхман был бы привлечен к ответственности уже в 1958 году. К сожалению, после визита Хофштеттера к Германам в марте того же года, он разделил скептицизм Хареля. Хофштеттер предположил, что Вера Эйхман, возможно, второй раз вышла замуж, и что её дети продолжают называть себя Эйхманами. Герману не хватало неопровержимых доказательств, а то, что он предоставил Бауэру — и, сам того не зная, израильтянам — было лишь сильным подозрением. К большому разочарованию Германа, Хофштеттер сказал ему, что если будут предоставлены какие-либо реальные доказательства, то он будет очень заинтересован. Герман пожаловался, что вся эта затея обходится ему в значительную сумму денег, и Хофштеттер пообещал ему компенсацию. Перед отъездом он дал Герману контактный адрес, тем самым исключив Бауэра из цепи передачи информации [1146] . Перед отъездом из Буэнос-Айреса Хофштеттер также осмотрел дом на улице Чакабуко и тоже пришёл к выводу, что крайне маловероятно, что там может жить нацист уровня Эйхмана. Вернувшись в Израиль, Хофштеттер поделился своими сомнениями с Харелем, который фактически затормозил расследование, оставив дело Герману. Как выразился один из членов группы по похищению Эйхмана: "Великий Иссер Харель и его секретная служба, якобы одна из лучших в мире, поручили эту задачу слепому пенсионеру, живущему более чем в 250 милях" [1147] . Такой цинизм теперь понятен, но по причинам, изложенным выше, у израильтян были вполне веские основания не доверять Герману.

Но Герман не собирался бросать это дело, и в течение апреля и мая 1958 года он навёл справки о доме на улице Чакабуко, и выяснил, что он принадлежал некоему Франсиско Шмидту, хотя электричество предоставлялось человеку по имени "Клементс". Однако, поскольку имя "Клементс" ничего не значило для Германа, он предположил, что Эйхман на самом деле выдавал себя за Шмидта и перенёс множество пластических операций. Харель счёл всё это весьма надуманным, но больше его поразило настойчивое требование Германа провести дорогостоящие поиски в глубинке Аргентины, чтобы выяснить прошлое Шмидта. "Всё это показалось мне крайне странным", — заметил Харель, не видя причин, по которым Герману нужно было заниматься поисками Эйхмана, если уже был известен адрес его местонахождения [1148] . Но наконец, Хареля заинтересовала, полученная от Эфраима Илани, дополнительная информация, указывающая на то, что Шмидт даже не жил в этом доме, и ничто в отношении Шмидта не совпадало с тем, что израильтяне знали об Эйхмане. Герман был непреклонен, но Харель, по его мнению, узнал достаточно и к августу 1958 года тихо закрыл этот вопрос. На тот момент угроза Адольфу Эйхману со стороны израильтян миновала [1149] .

Возможно, стремление Германа найти Эйхмана подпитывалось не только чувством справедливости, но и перспективой получить вознаграждение в 10.000 долларов, объявленное Всемирным еврейским конгрессом по просьбе Тувии Фридмана [1150] . Однако было бы несправедливо считать, что Германом двигали исключительно меркантильные соображения, поскольку его мотивы для мести нацистам были достаточно ясны.

Ещё одна потенциальная зацепка появилась в феврале 1959 года, когда умерла мачеха Адольфа Эйхмана. Вскоре после этого Симон Визенталь прочитал в газете Oberosterreichische Nachrichten некролог. В некрологе говорилось, что среди скорбящих членов семьи были названы жена Эйхмана, а также его сыновья. Визенталь решил провести расследование и направил нескольких "частных лиц", чтобы выяснить у семьи Эйхмана местонахождение Веры Эйхман. К сожалению, семья предпочла хранить молчание и ничего не сообщила тем, кто действовал от имени Визенталя. Что касается самого Визенталя, то для него это стало убедительным доказательством, что Эйхман проживает в Австрии. Позже в том же году он поделился своими мыслями с израильским послом в Вене:

Визенталь был убежден, что Эйхман все ещё находится в Европе. В сентябре 1959 года он написал израильскому послу длинное письмо, касающееся расследования, проводимого полицией в отношении местонахождения Эйхмана. Одна из зацепок — слухи, распространявшиеся среди школьных друзей детей Эйхмана, утверждавших, что мальчики говорили им, "что они скоро уедут в обширное поместье, где можно будет заниматься верховой ездой". Кроме того, Визенталь писал, что "из-за других способов выражения мыслей создавалось впечатление, что они, возможно, говорили о Северной Германии" [1152] .

10 ноября посол отправил Визенталю письмо, поблагодарив его за помощь. Он также сообщил Визенталю, что обсуждал Эйхмана с "нашими людьми" — под которыми, вероятно, подразумевал Моссад — и они высоко оценили усилия Визенталя. Затем, в результате беспрецедентного нарушения секретности, дипломат поведал Визенталю, где, по их мнению, находится преступник: "Согласно последней имеющейся у них информации, семья Эйхмана находится в Аргентине. Его жена ведет себя так, как будто Эйхмана больше нет в живых и даже вышла замуж за гражданина Германии. Однако все указывает на то, что этот брак фиктивный, чтобы "запутать врага"" [1153] .

Визенталь ответил послу 1 декабря, но в этом письме не упомянул о полученной ранее информации и подробно остановился на малоизвестной зацепке, касающейся брата Эйхмана и адвоката, действовавшего в интересах другого военного преступника [1154] . Ни в одной из своих переписок с израильтянами Визенталь не упоминал о вероятности того, что Эйхман находится в Аргентине. Он также ничего не знал о псевдониме Эйхмана — "Клемент". Вся предоставленная Визенталем информация — а она была скудной — указывала на то, что беглец находится либо в Германии, либо в Австрии. Отсутствие реакции на откровения посла свидетельствует о том, что Визенталь не придал им большого значения.