Чтение онлайн

К следующему году Эйхман решил, что его семье будет безопасно к нему присоединиться. Он связался со своей женой через то, что он называл "организацией", и позже в том же году "нацистская штаб-квартира" в Буэнос-Айресе договорилась о том, чтобы его жене оплатили проезд в Южную Америку [1113] . Такие тайные организации почти наверняка представляли собой смесь сети Фульднера и CAPRI. В Альтаусзе Вера Эйхман сама всё организовала и сказала своим сыновьям Клаусу, Хорсту и Дитеру, что они поедут в Аргентину навестить своего "дядю Риккардо", у которого имелся большой белый конь. Фрау Эйхман затем подала заявление и получила немецкий паспорт на свою девичью фамилию, хотя мальчики должны были путешествовать под фамилией Эйхман. В Вене она получила визу в аргентинском консульстве, и в июне 1952 года семья поездом добралась через перевал Бреннер до Генуи, где села на пароход Salto [1114] . В следующем месяце все благополучно прибыли в Буэнос-Айрес, где, по словам Клауса Эйхмана, "на пристани их ждало несколько джентльменов", которые "были очень к нам добры" [1115] . "Воссоединение было радостным, — писал Эйхман. — Но даже теперь мне приходилось жить ненастоящей жизнью. Я не мог быть отцом своих сыновей и мне приходилось быть "дядей Риккардо"" [1116] . Вера Эйхман также вспоминала момент, когда после пятилетней разлуки она впервые увидела своего мужа. "Там стоял Адольф, — писала она. — Он выглядел постаревшим, а я плакала от радости" [1117] . После нескольких дней проведённых в Буэнос-Айресе Эйхман отвёз свою семью в Гранерос, где жизнь казалась относительно идиллической. Дети исследовали окрестности и учились ездить верхом, и вскоре Эйхман признался, что на самом деле он их отец. Однако они обнаружили, что он был таким же строгим, как и в тот день, когда в мае 1945 года оставил их в Альтаусзе. "Наш отец был очень строг, — позже сказал Клаус Эйхман, — всё должно было быть именно так как он сказал". Эйхман учил своих сыновей испанскому языку самым строгим образом, настаивая на том, чтобы они, "ни больше, ни меньше", выучивали сто слов в день [1118] .

Как и в случае с Францем Штанглем и Йозефом Менгеле, новая спокойная жизнь Адольфа Эйхмана оказалась недолгой. В начале 1953 года гидроэлектростанция обанкротилась, как и многие другие предприятия в Аргентине. В апреле Эйхман перевёз свою семью в Буэнос-Айрес, где они сняли в районе Оливос бунгало по адресу: улица Чакабуко, 4261. Дом, в котором семья прожила следующие шесть лет, был скромным, а район — неопрятным. Хотя Йозеф Менгеле жил всего в нескольких кварталах от них, район Оливос был гораздо более благополучным. В социальном плане разрыв между двумя беглецами был ещё больше: утончённый Менгеле жил в мире, считавшимся почти светским обществом, в то время как Эйхман, с его гораздо более скромным происхождением, всегда являлся представителем низшего слоя среднего класса, "служащим". Однако эти двое действительно несколько раз встречались в немецком ресторане "ABC" по адресу Калле Лавалле, 545, в центре Буэнос-Айреса. По общему мнению, они не были близки, и Менгеле обнаружил, что Эйхман излучает ауру страха, и почувствовал, что тот психологически сломлен [1119] . Со своей стороны, Эйхман позже признал, что встречался с Менгеле "один или два раза", но утверждал, что "не хотел общаться с такими людьми, потому что это было для меня вредно" [1120] . Ресторан "ABC" существует до сих пор, и трудно представить, что эти два самых известных военных преступника могли невинно наслаждаться кофе в его традиционном немецком интерьере. Случайная встреча стала бы большим успехом для любого охотника за нацистами, но, как мы увидим, в Аргентине на протяжении большей части 1950-х годов охотников за нацистами просто не было. Заманчиво — хотя, возможно, и легкомысленно — представить, что охотнику за нацистами достаточно было провести несколько раз посетить "АВС", чтобы собрать лучшие трофеи "Четвертого рейха". По слухам, даже Мартин Борман работал в этом ресторане барменом [1121] . Если бы "АВС", как итальянская траттория, развешивал на стенах черно-белые фотографии своих самых именитых клиентов, его интерьер ресторана напоминал бы галерею нацистских преступников.

В течение второй половины 1950-х годов Эйхману было трудно найти постоянную работу. Он открыл прачечную, но она обанкротилась, как и магазин тканей, оставив его без капитала. Вновь ему пришлось обратился к фермерству, и несколько лет он занимался разведением ангорских кроликов, пока и опять не разорился. В марте 1959 года он нанялся механиком на завод "Mercedes-Benz" на самом севере Буэнос-Айреса [1122] . Одним из немногих ярких моментов в жизни Эйхмана стало рождение в 1953 году его четвёртого сына, Рикардо. "Для меня это значило больше, чем просто радость отцовства, — восторженно писал Эйхман. — Это был символ свободной жизни, торжествующей над силами, стремившимися меня уничтожить". Однако этот радостный символ был омрачен тем фактом, что юного Рикардо пришлось зарегистрировать под девичьей фамилией его матери — Либл. "Мне было больно это делать, — писал Эйхман, — но нельзя позволять сентиментальности мешать осторожности и эффективности" [1123] . Ещё одним ярким событием стал переезд Эйхмана в начале 1960 года в дом, который вскоре станет знаменитым: улица Гарибальди, 14. Дом представлял собой не более чем уродливый и заброшенный одноэтажный блок без водопровода и электричества, построенный Эйхманом в 1958 году с помощью сыновей на участке, обошедшимся ему в 65.000 песо (800 долларов) [1124] . Расположенная недалеко от оживлённой трассы 202 в северном районе Сан-Фернандо, улица Гарибальди представляла собой не более чем грунтовую дорогу посреди болотистой местности, но для Эйхмана она стала новым началом.

Имея собственную недвижимость и работу в "Mercedes", 53-летний Эйхман снова стал чувствовать себя в безопасности. Как и многие другие низкооплачиваемые работники, "Архитектор Холокоста" ездил на работу на автобусе № 203. Одним из признаков его чувства безопасности было то, что он придерживался строгого распорядка дня. Каждый вечер в 19:40 он возвращался домой, выйдя из автобуса возле небольшого киоска на трассе 202 и пройдя пешком 100 метров до дома [1125] . Прежде чем войти в дом, он осматривал свой огород, для чего часто использовал фонарик, когда начинало темнеть. Затем он обходил дом и присоединялся к семье за ужином [1126] .

Вечер среды, 11 мая 1960 года, поначалу не был для Эйхмана чем-то необычным. Он сел на автобус чуть позже, но это не было чем-то исключительным. Выйдя из автобуса № 203, Эйхман и продавец сигарет в киоске обменялись привычными дружескими кивками, после чего он неспешно направился по шоссе № 202 к перекрестку с улицей Гарибальди. Хотя еще не похолодало, Эйхман чувствовал приближение зимы, а полная луна освещала ему путь домой. Свернув налево на свою улицу и оказавшись всего в 30 метрах от своего сада, Эйхман заметил припаркованный примерно в 20 метрах от его дома автомобиль "Buick". Капот был открыт, и несколько мужчин, казалось, занимаются двигателем. Когда Эйхман подошел ближе, мужчины, похоже, добились некоторого успеха, так как двигатель внезапно заработал. Он подошёл к машине, и, хотя ему и было любопытно, он не заподозрил ничего подозрительного. Один из мужчин повернулся к нему и на довольно плохом испанском произнёс: "Un momentito, senor" ("Минутку, сеньор"). Эйхман замер, словно завороженный. Через долю секунды мужчина схватил его за руки. Эйхман инстинктивно отступил назад, из-за чего оба скатились в канаву. Во время борьбы Эйхман подумал, что на него напали бандиты. С него слетели очки, и хотя он хотел закричать, это было невозможно, потому что его вставные зубы выскочили застряли в горле. Вскоре он почувствовал, как его схватили другие руки, а на голову надели мешок из плотной ткани. Затем Эйхмана затолкали на заднее сиденье "Buick", и автомобиль с рёвом рванул с места. Через несколько секунд он получил первый в своей жизни приказ от еврея: "Не двигайся, и никто тебя не обидит. Если будешь сопротивляться, тебя застрелят!" Лежа в машине и распознав немецко-еврейский акцент мужчины, Эйхман понял, что его похитители — не обычные бандиты. Мужчина продолжал задавать ему вопросы, но он был слишком потрясен, чтобы ответить. "Вы меня слышите? — спрашивал голос, сначала по-немецки, а затем по-испански. — Вы меня понимаете?" Наконец, Эйхман ответил по-немецки: "Ich habe bereits mein Schicksal angenommen" ("Я уже смирился со своей судьбой") [1127] .

История о том, как агенты Моссад посреди унылой аргентинской пустыни затолкали Адольфа Эйхмана в автомобиль, излагалась много раз, но нечасто с точными подробностями. Поговорка о том, что у победы много отцов, безусловно, применима, и к истории похищения Эйхмана. Величайшим из этих "отцов" был Симон Визенталь, но, как мы увидим, его роль в этой операции была крайне незначительной, и он не принимал непосредственного участия ни в успешном обнаружении Эйхмана, ни в его поимке. Наибольшая роль Визенталя заключалась в незаконном присвоении себе заслуг, что он делал с непристойной наглостью. Как это было в его обычае, рассказанная Визенталем история содержит столько искажений, преувеличений и лжи, что правда почти погребена под тяжестью его обмана. Версия Визенталя, безусловно, захватывающая, но не более захватывающая, чем реальная история. Полезно будет рассмотреть обе версии, поскольку история захвата Адольфа Эйхмана сыграла основополагающую роль в легенде о Визентале, легенде, которую он сам же и создал, а затем распространил благодаря СМИ, жаждавших героической истории одинокого еврея, противостоящего нацистам. Кратковременная работа Визенталя в качестве стендап-комика во время учёбы в Праге научила его давать аудитории то, чего она хочет, и в последующие годы, общаясь с прессой, он придерживался того же подхода.

Подлинная история захвата Эйхмана начинается с молодой пары, Клауса и Сильвии, которым было чуть больше двадцати лет, и которые стали встречаться в Буэнос-Айресе в середине 1956 года. По общему мнению, Сильвия была привлекательной, и хотя отношения, казалось, не были серьёзными, Клаус несколько раз побывал в её доме. Как и Клаус, Сильвия была немкой и жила с родителями в Аргентине с 1938 года. Её отец, Лотар Герман, как политический заключенный находился в концлагере Дахау с 1935 по 1936 год, и после освобождения и событий "Хрустальной ночи", Герман, наполовину еврей, решил, что нацистская Германия — не место для его семьи [1128] . В Буэнос-Айресе они, как и многие другие немцы, поселились в пригороде Оливос, и, чтобы вписаться в местное общество, семья не упоминала о своём еврейском происхождении. Во время своих визитов к Германам бойфренд Сильвии становился все более раскованным и вскоре стал открыто высказываться по болезненной для евреев теме. "Однажды, когда разговор зашёл о судьбе евреев во Второй мировой войне, — вспоминал Герман, — он сказал, что было бы лучше, если бы немцы закончили свою работу по истреблению". Клаус также с гордостью рассказывал о том, что его отец во время войны был офицером и выполнил свой "долг перед родиной". Однажды жена Германа поинтересовалась, почему немецкий акцент Клауса кажется смесью стольких разных диалектов. Клаус объяснил, что из-за того, что служба отца во время войны заставляла семью часто переезжать, его говор отражает эти перемещения [1129] . Отношения Клауса и Сильвии закончились либо из-за неприятия его взглядов, либо потому, что Германы переехали в город Коронель-Суарес, примерно в 300 милях к юго-западу от Буэнос-Айреса. В следующем году Герман услышал сообщение о суде во Франкфурте над нацистским военным преступником, во время которого упоминалось имя Адольфа Эйхмана как человека, сыгравшего важную роль в уничтожении евреев. Эта фамилия встревожила Германа, поскольку совпадала с фамилией бывшего парня Сильвии, антисемитски настроенного молодого Клауса, хваставшегося выполнением его отцом патриотического долга перед родиной. "Без колебаний, — вспоминал Герман, — я написал в прокуратуру Франкфурта, выразив свои подозрения" [1130] .

Письмо Германа оказалось на столе у генерального прокурора Франкфурта, доктора Фрица Бауэра. К счастью для Германа, оно попало к человеку искренне заинтересованному в этом деле. Назначенный на эту должность годом ранее, Бауэр в 1933 году за активную социалистическую деятельность был арестован гестапо и заключен в тюрьму. В 1936 году он бежал в Копенгаген, а когда Дания подверглась вторжению, еврей Бауэр нашёл убежище в Швеции, где вместе с Вилли Брандтом основал газету Sozialistische Tribune (Социалистическая трибуна). После войны Бауэр вернулся в Данию, где работал в редакции новостного журнала для немецких беженцев. Он не возвращался в Германию до 1949 года, когда был назначен директором окружного суда, а затем генеральным прокурором Брауншвейга [1131] . В 1956 году, 53-летний Бауэр принял должность прокурора во Франкфурте, где бескомпромиссное отношение к нацистским военным преступникам принесло ему множество недоброжелателей. Не запятнанный нацизмом, воинственный Бауэр стремился "навести порядок" и разоблачал "оправдание по приказу начальства", к которому прибегали многие нацисты низкого ранга: "Нет никаких сомнений, по крайней мере, ни для меня, ни для прокуроров Федеративной Республики, что существует длинный список людей, которые действовали не только по приказу, но и из искренней убежденности в правильности своих действий" [1132] . Личная привлекательность Бауэра подкрепляла твердость его убеждений. Коренастый, с широким лицом, твёрдым взглядом сквозь толстые очки в чёрной оправе, прокурор обладал чертами некогда великого боксера.

Бауэр написал Герману письмо, требуя дополнительной информации, особенно адреса человека, который мог быть Эйхманом. Прокурор, возможно, не знал, что Герман был не самым подходящим человеком для проведения расследования. Он не был стеснён в средствах, но был почти слепым, что стало результатом избиений во время заключения в Дахау. Однако Герман был полон решимости и в сопровождении Сильвии вернулся в Буэнос-Айрес. Поскольку Клаус никогда не говорил ей точно, где он живёт, Сильвии пришлось прибегнуть к расспросам в окрестностях Оливоса, и в конце концов она получила адрес: улица Чакабуко, 4261. Одним воскресным днём она отправилась к бунгало и постучала в дверь. В окно выглянул мужчина, взглянул на неё и скрылся. Примерно через минуту дверь открыла крупная женщина средних лет, держа на руках маленького мальчика. Сильвия представилась, сказав, что она коллега Клауса и хотела бы узнать, дома ли он. Женщиной оказалась Вера, жена Эйхмана, и она сказала, что Клауса нет дома, но пригласила фрейлейн Герман выпить кофе и съесть кусочек пирога. Сильвия согласилась, и вскоре к ним присоединился сам Эйхман. Он слегка кивнул ей, и Сильвия встала и протянула ему руку, которую он взял и сказал: "Рад знакомству, юная леди" [1133] .

Инстинктивно Сильвия спросила мужчину, не он ли отец Клауса. Вопрос, конечно, был совершенно естественным в данных обстоятельствах, но Эйхман сразу замкнулся. Он помолчал, а затем нехотя сказал: "Нет, я его дядя". После нескольких минут непринужденной беседы, к ним присоединился и Клаус, удивленный появлением Сильвии. "Кто дал тебе мой адрес? — потребовал он. — И разрешил тебе навестить меня без приглашения?" Сильвия извинилась и сказала Клаусу, что адрес ей дал один их общий друг, и она просто хотела узнать, как у него дела. "Я что-то сделала не так?" — спросила она. Отец Клауса быстро ответил ей, что она, безусловно, ничего предосудительного не сделала, и велел жене приготовить обещанную чашку кофе. Однако смущенный Клаус жестом показал Сильвии, что ей пора идти, и Эйхман проводил её и Клауса до входной двери [1134] . Затем Клаус сказал своему "дяде", что проводит Сильвию до автобуса, но Эйхман сказал, что было бы ещё более по-джентльменски, если бы Клаус проводил Сильвию до дома. Ответ Клауса предопределил судьбу Эйхмана. "Спасибо, отец, — сказал он. — Я позабочусь о Сильвии и прослежу, чтобы она добралась домой".

Вскоре после этого Герман написал Бауэру, сообщив, что Адольф Эйхман проживает по адресу: улица Чакабуко, 4261. Получив эту информацию, прокурор понял, что не может просто использовать её в западногерманской системе уголовного правосудия, поскольку она была переполнена бывшими нацистами. Вместо этого, в четверг, 19 сентября 1957 года, Бауэр, в гостинице на дороге между Кёльном и Франкфуртом, встретился с доктором Феликсом Шинаром, главой израильской миссии по репарациям в Западной Германии. "Эйхмана нашли", — сказал Бауэр, не вдаваясь в подробности. Взволнованный Шинар задался вопросом, что предпримет Бауэр, и тот ответил, что передаст информацию израильтянам, поскольку не доверяет своим соотечественникам. Шинар от всей души поблагодарил Бауэра и после встречи немедленно проинформировал МИД Израиля, который, в свою очередь, передал информацию Иссеру Харелю, главе израильской секретной службы [1135] .