Чтение онлайн

К середине 1950 года Павелич решил, что единственный способ воссоединить усташей — это пригрозить убийством тем, кто ему противостоит. Появление в Риме в июле того же года Вьекослава "Макса" Лубурича подтвердило серьезность намерений Павелича [1082] . Из всех головорезов Поглавника он был самым жестоким. Бывший мелкий преступник, Лубурич был назначен генералом усташей и начальником концлагеря Ясеновац, вокруг которого он лично разъезжал два-три раза в месяц, совершая произвольные убийства. В октябре 1942 года он устроил в лагере банкет, на котором поздравил своих людей с тем, что за один год они уничтожили больше людей, чем Османская империя во время своего расцвета в Европе. Предполагаемый садизм Лубурича был безграничен. В декабре 1944 года он и четверо его подручных распяли на столе 19-летнюю женщину и прижигали её гениталии сигаретами. Хотя подобные истории, могли быть продуктом послевоенной югославской антиусташской пропаганды, Лубурич прибыл в итальянскую столицу имея устрашающую репутацию [1083] . В августе 1950 года, чтобы утвердить свою власть, он опубликовал в хорватской газете в Чикаго прокламацию, предупреждающую, что всем хорватским гражданам, проживающим в Европе, запрещено вступать в иностранные армии [1084] . Хотя, по всей видимости, Лубурич не устроил кровавую расправу над противниками, его присутствие, безусловно, сократило численность антипавеличской фракции. Он вернулся в Испанию, но в следующем году отправился в Гамбург, где планировал создать вербовочный центр для сил Павелича. По словам источника ЦРУ в Буэнос-Айресе, план Лубурича даже получил одобрение британских властей [1085] .

Помимо необходимости противостоять непокорным усташам, Павелича беспокоило и здоровье его жены Марии, во второй половине 1949 года госпитализированной в больницу в Буэнос-Айресе [1086] . Однако сам Павелич несколько лет спустя попал в больницу с гораздо более серьёзным заболеванием. В 9:10 вечера в среду, 10 апреля 1957 года, возле его дома в пригороде Буэнос-Айреса Касеросе, вооруженный человек произвел в бывшего диктатора шесть выстрелов. Четыре пули 32-го калибра прошли мимо, но одна попала ему рядом со вторым позвонком над тазом, а другая — около правой ключицы. Убийце удалось скрыться, а Павеличу доковылять до своего дома, где ему оказал первую помощь аргентинский врач. Вызвали хорватского врача по имени Миливой Маручич, который отвёз Павелича в больницу, где тот перенес операцию по удалению пуль [1087] . На следующий день Павелич уже рассказывал репортёру, кто, по его мнению, стоял за покушением на убийство. "Это югославская коммунистическая делегация, — сказал он. — Конечно, не напрямую, но каким-то окольным путем" [1088] . Такие ранения были серьёзными, особенно для 67-летнего мужчины, но Павелич был полон решимости покинуть больницу и выписался оттуда рано утром на следующий день после покушения.

Если за покушением стояли югославы, то они были достаточно решительны, чтобы попытаться заполучить Павелича более законными способами. Позже в том же месяце правительство Тито направило запрос на экстрадицию военного преступника, который новое, более демократичное аргентинское правительство, похоже, не возражало удовлетворить, установив за домом Павеличем слежку [1089] . По всей вероятности, Павелич был предупреждён о запросе, и 26 апреля аргентинский МИД сообщил, что Павелич бесследно исчез и теперь считается беглецом [1090] . Неизвестно где в течение следующих трёх месяцев скрывался Павелич, но, согласно "официальным новостям усташей", он 24 июля пересёк границу с Чили в Пунто-Аренасе, провёл четыре месяца в Сантьяго, а затем отправился в Мадрид, куда прибыл 29 ноября. В течение следующих двух лет Павелич страдал от полученных ранений, и в ноябре и декабре 1959 года ему пришлось перенести ряд операций в немецком госпитале в Мадриде. Лечение 70-летнего Павелича не принесло желаемых результатов, и 18 декабря он после последней исповеди причастился. 27 декабря Павелич получил особое благословение от Папы Иоанна XXIII, и в восемь часов вечера того же дня принял последнее причастие. Бывший диктатор умер во сне в 3:55 на следующее утро, сжимая в руках четки, подаренные ему Папой Пием XII в 1941 году [1091] . Похороны Павелича на кладбище Сан-Исидро в Мадриде состоялись в канун Нового года. Преподобный Рафаэль Медич, служивший личным капелланом Поглавника, сказал, что Павелич "был добрым католиком" и "всю свою жизнь боролся за свободу хорватского народа от тирании" [1092] .

Наиболее вероятной организацией, совершившей покушение на Павелича, было Управление государственной безопасности Югославии (State Security Directorate, UDBA). В отличие от западных разведслужб, UDBA практиковало выслеживании и убийство военных преступников, а также хорватов, не являвшихся преступниками, но открыто выступали против режима Тито. Павелич, конечно, был одной из главных жертв UDBA, и эта организация до 1989 года совершила множество подобных ликвидаций.

В конце 1960-х годов "Макс" Лубурич нанял своего крестника Илию Станича в свою издательскую фирму находившуюся недалеко от Валенсии. Отец Станича, Винко, служил вместе с Лубуричем во время войны, но, в отличие от своего коллеги, Винко был пойман югославами и в 1951 году умер в тюрьме. Лубурич, вероятно, считал, что поступает правильно, нанимая молодого Илию, но он не знал, что истинные симпатии его крестника были на стороне режима Тито. В то время Лубурич возглавлял Хорватское национальное сопротивление (Croatian National Resistance) и, как таковой, представлял собой для UDBA главную цель. 20 апреля 1969 года или раньше Лубурича постигла та же жестокая участь, которую он ранее уготовил многим другим, о чём позже с ужасающими подробностями рассказал сам нападавший:

Убийцей, конечно же, был Илия Станич, которому удалось благополучно добраться до Югославии, где его наградили и предоставили хорошую работу и квартиры в Белграде и Сараево [1093] .

Одним из беглецов, который бы восхитился такими хладнокровными актами правосудия, был Клаус Барбье, 10 апреля 1951 года прибывший вместе с семьёй в Буэнос-Айрес. Но в Аргентине они пробыли недолго и уже через две недели находились на железнодорожной платформе боливийского города Ла-Пас. В первые несколько дней Барбье, как и многие другие европейцы, страдали от горной болезни, состояние, которое ничуть не облегчалось обветшалостью их жилья в отеле "Italia" [1094] . Как и многие другие беглые нацисты, Барбье испытывал финансовые трудности, что свидетельствует о том, что не существовало никакой всемогущей сети побегов, обеспечивающей своих клиентов. Бывший "Лионский мясник" был вынужден просить "займы" у своих соотечественников, чтобы прокормить семью, и зарабатывал немного боливиано, пробиваясь случайными заработками. "Первое предложение работы, которое мне поступило, — вспоминал Барбье, — заключалось в ремонте 12 горелок Бунзена. Я очень гордился тем, что смог это сделать" [1095] . В конце концов, Барбье нашел более высокооплачиваемую работу на лесопилке в тропическом лесу района Юнгас на восточных склонах Анд. Хотя владелец был евреем, Барбье добросовестно работал на него и помогал управлять 80-ю индейцами лесорубами. "Мне пришлось решать, кричать ли на них по-прусски, — вспоминал он, — или молчать, потому что я не говорил по-испански" [1096] . Барбье выбрал молчание и произвел впечатление на рабочих, трудясь вместе с ними и обрабатывая их раны [1097] . По словам Барбье, это было просто воплощением "некоторых наших благих национал-социалистических идеалов" [1098] .

Вскоре Барбье стал партнёром по бизнесу, и в 1956 году "Клаус Альтманн" вернулся в Ла-Пас, где открыл собственную лесопилку. По мере того как его дела шли всё лучше и лучше, Барбье, как и Менгеле, решил легализовать своё положение и в октябре 1957 года ему было предоставлено боливийское гражданство на фамилию "Альтманн". На протяжении конца 1950-х и начала 1960-х годов Барбье стал популярной фигурой в немецкой общине, хотя всякий раз, когда он был пьян, бывший офицер гестапо шокировал своих соотечественников, распевая нацистские песни [1099] .

Переломный момент в жизни Барбье наступил в ноябре 1964 года, когда в результате государственного переворота президентом Боливии стал генерал Рене Барриентос. Будучи харизматичным лидером, Барриентос для удержания власти всё ещё нуждался в аппарате подавления инакомыслящих, и Барбье предложил свои услуги в качестве консультанта по борьбе с подрывной и партизанской деятельностью. Вскоре он был назначен сотрудником министерства внутренних дел и консультировал армию по вопросам борьбы с партизанами и, что ещё более зловеще, по проведению допросов [1100] . Связи Барбье с новой администрацией сделали его состоятельным человеком. В 1966 году Барбье представившись "морским инженером" убедил правительство предоставить ему и консорциуму инвесторов 49% в компании "Transmaritima Boliviana", целью которой было развитие боливийского торгового флота. Барбье стал генеральным директором, получив дипломатический паспорт, позволявший ему разъезжать по Европе и Латинской Америке. Говорили, что в Мадриде он посетил Отто Скорцени [1101] . В какой-то момент британцы даже хотели вести дела с Барбье и продать ему несколько кораблей, но тот отказался, заявив, что "во время войны предпринимал попытки топить британские корабли, и неготов покупать их сейчас" [1102] . Как легальная судоходная компания, "Transmaritima Boliviana" потерпела неудачу, и Барбье занимался лишь тем, что арендовал несколько кораблей и перекрасил их в боливийские цвета. Более прибыльным бизнесом стала контрабанда оружия, и до краха судоходной компании в 1972 году Барбье сколотил приличное состояние на его незаконных поставках. Как и многие торговцы оружием, он не испытывал угрызений совести по поводу того, куда отправлялись грузы, и в марте 1968 года антисемит Барбье даже организовал отправку оружия в Израиль [1103] .

27 апреля 1969 года генерал Барриентос погиб в результате крушения вертолета. Хотя новый режим продолжал оставаться милитаристским и кране правым, Барбье понимал, что его положение становится менее стабильно, и стал проводить все больше времени в перуанской столице Лиме, где в итоге в следующем году и поселился. Именно в Перу Барбье "создал бизнес" с Фридрихом Швендом, руководившим во время войны нацистской операцией "Bernhard", в ходе которой были выпущен фальшивые британские банкноты на миллионы фунтов стерлингов. Швенд был очень изощренным мошенником, к концу войны получил звание штурмбаннфюрера СС (майора) и, по слухам, припрятал большое количество ящиков с ценностями в замке Рамец под Мерано (Южный Тироль, Италия). Как сообщалось, Швенд поселил на вилле "Winkelweg" в центре города не менее двух своих жён или любовниц [1104] . К концу 1946 года он и одна из них перебрались в Венесуэлу, а в начале 1950-х годов они открыто жили в Лиме. Швенд зарабатывал на жизнь торговлей оружием, вымогательством, мошенничеством, шантажом и распродажей государственных секретов [1105] . Короче говоря, он стал для Барбье идеальным деловым партнёром, и вместе они занялись прибыльной торговлей оружием, а также продажей похищенных боливийских правительственных документов. Барбье и Швенд также продавали перуанской полиции ложную информацию о подрывной деятельности партизан и даже заманили молодого немецкого журналиста по имени Герберт Джон в Перу, пообещав организовать встречу с Мартином Борманом. Выманив у Джона несколько тысяч долларов, Барбье и Швенд сообщили перуанской полиции, что молодой человек является торговцем кокаином, и Джон был вынужден спасаясь от ареста срочно бежать из страны [1106] . В 1970 году Барбье слишком сильно нажился на мошенничестве, последствия которого настигли его более чем через десятилетие. В сентябре боливийская государственная горнодобывающая компания COMIBOL заплатила "Transmaritima Boliviana" 10.000 долларов за доставку минералов, чего Барбье не сделал. Скорее всего, он просто присвоил деньги. То, что Барбье купил на эти деньги, стало ключом к его краху, хотя пока он продолжал вращаться в теневом мире коррупции Латинской Америке. Однако своими мошенническими махинациями он нажил множество врагов, и их месть в конце-концов его настигла.

14 июля 1950 года Адольф Эйхман сошёл с парохода Giovanna C и начал новую жизнь. "Я снова стал свободным человеком, — писал он, — оставив позади четырёх призраков. Эйхмана я оставил в Австрии; Барта — в Баварии; Экмана — в Рейнланде; а Хеннингера — в Италии" [1107] . Теперь же у "Риккардо Клемента" было всего 485 песо (около 30 долларов), половину из которых он обещал разделить с бывшим эсэсовцем, с которым познакомился на корабле. Однако, как только он вышел из таможенного пункта, ему предложил работу немец, искавший маляров. "Я поблагодарил своего соотечественника за предложение, — вспоминал Эйхман. — Но ему явно нужны были только зелёные юнцы, которых он мог бы вволю эксплуатировать. Я отказался, поскольку у меня были другие планы" [1108] .

"Другие планы" Эйхмана на самом деле были разработаны для него Карлосом Фульднером, предоставившем беглецу не только жильё в пригороде Флорида, но и действительное удостоверение личности, а также работу на гидроэлектростанции, принадлежащей аргентинско-немецкой компании CAPRI, чья готовность нанимать немецких иммигрантов была предметом многочисленных местных шуток [1109] . По-видимому, всё тот же Фульднер ввёл Эйхмана в светское общество. "Меня приглашали обедать со многими знатными семьями в Буэнос-Айресе, — позже напишет Эйхман. — Вскоре я перестал чувствовать себя чужаком" [1110] . Является ли это утверждение правдой, остаётся под вопросом, но впечатление, что Эйхман внезапно оказался в высшем обществе Буэнос-Айреса, ложно. Возможно, он и посещал отдельные званые ужины, но вряд ли немецкая неуклюжесть Эйхмана могла бы расположить к нему более искушенных в этикете аргентинцев. Впрочем, долго оставаться в столице ему было не суждено, так как место работы находилось недалеко от Тукумана, примерно в 500 милях к северо-западу от Буэнос-Айреса. Эйхман руководил на гидроэлектростанции группой рабочих, и, судя по всему, он добросовестно выполнял свои обязанности и работал достаточно усердно, потому что получить повышение. В свободное время он мог кататься на лошадях и наслаждаться горными пейзажами, так напоминавшими ему о родине. Он выучил испанский язык и почувствовал себя в полной безопасности. "Те дни, когда я был затравленным животным, казались теперь такими далёкими, — вспоминал он. — И я, конечно, не мог себе представить, что за Эйхманом всё ещё гонятся собаки" [1111] . В 1951 году он снял дом в Гранеросе, деревне в 50 милях к югу от Тукумана, где жил скромно, без особых современных удобств [1112] . Такое отдалённое место означало, что Эйхман не мог бы спрятаться лучше.