Чтение онлайн

Одной из причин такой бюрократической задержки стало то, что в сентябре президент Перон был свергнут в результате государственного переворота. Во время своего второго президентского срока, начавшегося в июне 1952 года, Перон потерял поддержку Церкви и военных, и, в условиях сильного экономического кризиса, его власть неуклонно ослабевала. Имиджу Перона также повредил безрассудный проект "Huemul", которым руководил Рональд Рихтер, бежавший в 1947 году в Аргентину по "скандинавскому маршруту" вместе с Куртом Танком. Рихтер встретился с Пероном в августе 1948 года и убедил его, что сможет разгадать секрет ядерного синтеза, который решит все энергетические проблемы Аргентины и сделает её великой державой, каковой президент всегда её себе представлял [1051] . Доверие Перона к немецкому учёному оказалось совершенно неоправданным. Короче говоря, Рихтер был лишь болтуном, как это выяснили британцы, допросив его после войны. Поначалу, как и Перон, британцы были воодушевлены заявлениями Рихтера о производстве катализаторов, которые, по его мнению, "могут иметь очень большое значение в области атомной энергетики" [1052] . Однако после допроса в Берлине в августе 1946 года они поняли, что это не более чем "восторженный оптимист", хотя и "не шарлатана". "Тем не менее, меня не впечатлила практическая ценность его работы, — сообщил полковник Б. К. Блаунт из Химического исследовательского отдела. — Я не считаю, что стоит продолжать это дело, более того, первоначальный запрос из Контрольного управления привел к пустой трате моего времени" [1053] .

В Аргентине Рихтеру оказали гораздо более благосклонный приём, и к началу 1949 года учёный, получив от президента неограниченные средства, начал создавать огромную лабораторию на острове Уэмуль посреди озера Науэль-Уапи, что в четырёх милях от города Сан-Карлос-де-Барилоче в Патагонии [1054] . Грузовики перевозившие строительные материалы, доставлялись на остров по часто неспокойным водам озера на крайне ненадежных баржах, а Рихтер, чтобы обеспечить быстрое завершение строительства, вел себя как мелкий тиран. 8 апреля 1950 года Перон и его жена Ева посетили комплекс, где были поражены масштабами здания, в котором должен был разместиться главный "реактор". Двенадцати метров в высоту и столько же в диаметре — сооружение выглядело поистине впечатляюще. В следующем месяце был построен из бетона и сам реактор, для чего Рихтер использовал около 20.000 мешков цемента. Поскольку арматура в строительстве не использовалось, реактор пришлось залить за 72 часа без перерыва [1055] . К концу года Рихтер смог приступить к экспериментам. Однажды его посетил глава аргентинской комиссии по атомной энергетике полковник Энрике Гонсалес. Немецкий учёный с радостью показал ему свою работу в процессе и провел рискованный эксперимент, в результате которого была выбита дверь лаборатории. Стряхнув пыль, Рихтер взглянул на приборы и триумфально объявил: "Атомная энергия!" [1056] Наконец, 16 февраля 1951 года Рихтер совершил прорыв, и в марте написал Перону, сообщив о своём успехе. 24 марта президент созвал представителей ведущих мировых средств массовой информации, и вместе с Рихтером сообщил, что "термоядерные реакции в контролируемых условиях были проведены в полном техническом объёме". Это означало, что Аргентина вскоре сможет поставлять огромные объемы энергии в контейнерах размером с молочную бутылку. Все, что оставалось сделать Рихтеру, — это довести процесс до промышленного масштаба, хотя научное сообщество крайне скептически отнеслось к его способности это сделать. К следующему году стало очевидно, что Рихтер определенно не добился ядерного синтеза. Перон направил на остров техническую комиссию, в сентябре 1952 года сообщившую, что достигнутые Рихтером температуры были недостаточно высокими для осуществления термоядерной реакции. Позже выяснилось, что Рихтер лишь взорвал водород в электрической дуге. В результате проект был закрыт, и смущенному Перону оставалось лишь подсчитывать понесённые убытки, составившие около 62 миллионов долларов (эквивалент 484 миллионов долларов в 2007 году) [1057] . Здания на острове Уэмуль до сих пор служат свидетельством безрассудства столь чрезмерно амбициозного проекта. Хотя остров охраняет горстка моряков аргентинского военного флота, сегодня руины в значительной степени заброшены [1058] .

Рихтер был не единственным нацистским "техником", которому Перон слишком доверял. Ханс-Ульрих Рудель стал ещё одним, кто очаровал Перона, нанявшего его летчиком-испытателем и инспектором авиации с высокой зарплатой. Однако из-за своей безрассудности в полёте Рудель быстро угробил три реактивных самолета — потеря, которую испытывающие финансовые трудности ВВС не могли себе позволить. Рудель был отстранен от полетов, и, не имея новых самолетов для испытаний, фактически ничего не делал, но деньги продолжал получать. В результате он заслужил презрение большинства военнослужащих аргентинских ВВС [1059] . Ещё одним нацистским летчиком, работавшим на Перона, был Вернер Баумбах, бывший пилот Люфтваффе, возглавлявший эскадрилью "Kampfgeschwader 200", испытывавшую во время войны новые и трофейные самолеты, а также проводившую сложные специальные операции. Баумбах, остававшийся убежденным нацистом, был нанят в качестве летчика-испытателя и технического консультанта и участвовал в попытке Аргентины разработать управляемую ракету. 20 октября 1953 года, во время испытаний этого оружия на борту бомбардировщика "Lancaster", загорелся двигатель, и самолет рухнул в реку Ла-Плата, в результате чего Баумбах и несколько членов экипажа погибли [1060] .

Одним из немецких техников, добившихся бoльшего успеха, был друг Рихтера, Курт Танк, разработавший для аргентинских ВВС реактивный истребитель "Pulqui II" ("Стрела"). Однако самолет, хотя и перспективный, оказался ненадёжным и так и не вышел за пределы стадии прототипа, а по мере обострения экономического кризиса во время второго президентского срока Перона проект пришлось прикрыть. Но даже если бы "Pulqui II" был запущен в серийное производство, аргентинцы не смогли бы его эффективно использовать. В 1951 году военный атташе британского посольства в Буэнос-Айресе подготовил крайне разгромный доклад о состоянии аргентинских ВВС. Командующий британскими ВВС У. Э. Оултон назвал одной из главных причин неэффективности службы "неспособность пилотов понять, что их обязанности требуют чего-то большего, чем просто приятно полететь из пункта А в пункт Б на обед и обратно". Оултон также подчеркнул, что ежегодная цель обучения заключалась "всего лишь в том, чтобы максимально увеличить количество самолётов, участвующих в президентском смотре 9 июля". Командор авиации завершил свой доклад циничным высказыванием: "Аргентинские ВВС продолжают удовлетворительно выполнять свою основную функцию — показывать зрелище для просвещения общественности" [1061] . Если нацистов, таких как Рудель и Баумбах, привезли в Аргентину для улучшения качества её вооруженных сил, то вряд ли можно сомневаться, что они потерпели неудачу. Ещё одним асом Люфтваффе, привлечённым к службе в Аргентине, был Адольф Галланд, но и он, похоже, не добился больших успехов за время своего пребывания в стране, и в 1954 году вернулся в Германию, где основал собственную консалтинговую фирму [1062] .

К конце концов стало ясно, что Перон пересматривает своё отношение к нацистским иммигрантам. Поскольку он пытался улучшить отношения Аргентины и такими странами, как Западная Германия, США и Великобритания, присутствие такого большого количества нацистов стало вызывать неудобство. В июне 1954 года Ханс-Ульрих Рудель подал заявку на выездную визу для посещения Западной Германии, но Перон отказал в её выдаче, сославшись на то, что это навредит отношениям между двумя странами. Действия Перона вызвали недоумение у сэра Освальда Мосли, умолявшего президента пересмотреть своё решение. 2 января 1955 года Мосли написал:

Обращение британского фашиста не изменило мнения Перона, но, по правде говоря, многие западные страны, похоже, не были чрезмерно обеспокоены "гостями" президента. В октябре 1946 года Соединенные Штаты и Великобритания заключили джентльменское соглашение, запрещающее обеим странам продавать оружие Аргентине до тех пор, пока режим Перона не "будет вести себя прилично", ликвидировав активы стран Оси и отказавшись принимать "нежелательных лиц". Однако это соглашение было вскоре нарушено британцами, отчаянно стремившимися заполучить часть аргентинских валютных резервов. В начале 1947 года британцы заключили контракт с компанией "Vickers" на поставку вооружений на сумму 30 миллионов фунтов стерлингов, обоснованный Великобританией тем, что торговля оружием необходима ей "для самообеспечения" [1064] . В феврале британцы сообщили Соединенным Штатам, что, насколько им известно, аргентинцы сделали всё необходимое для выполнения их требований. Соединенные Штаты практически не выразили неодобрения, и позже в том же месяце аргентинскому представителю в Вашингтоне сообщили, что "правительство США считает, что каждая американская нация должна обладать полной свободой действий и независимостью в решении вопроса о беженцах в той форме, которую оно сочтёт наиболее подходящей для своих интересов" [1065] . Это по сути являлось карт-бланш, что было подтверждено в октябре 1947 года, когда британское посольство в Вашингтоне сообщило, что Соединенные Штаты не намерены оказывать давление на Аргентину с целью высылки ещё каких-либо "нежелательных элементов". "Правительство Соединенных Штатов не будет рисковать подходом, который, кажется, почти наверняка потерпит неудачу и который, к тому же, может навлечь на себя некоторое осуждение" [1066] . Таким образом, обе страны не испытывали особого желания преследовать военных преступников в Южной Америке, поскольку это мало что давало, а Аргентина была потенциально ценным торговым партнером. Эта позиция была ярко выражена командующим ВВС Оултоном в его разгромном отчёте 1951 года об аргентинских ВВС: "Однако с нашей точки зрения способность Аргентины закупать продукцию британской авиационной промышленности имеет огромное значение. При должном внимании и заботе эту способность можно поддерживать" [1067] .

Если отношения Перона с Соединенным Королевством и Соединенными Штатами были отношениями вынужденной взаимности, то его отношения с Западной Германией отличались сердечной теплотой. В июле 1953 года Перон подписал торговое соглашение с Бонном, оцениваемое примерно в 136 миллионов долларов для каждой из сторон и включавшее импорт промышленного оборудования на сумму около 50 миллионов долларов. Однако большая часть импорта осуществлялась в кредит, и к октябрю аргентинцы задолжали Западной Германии 35 миллионов долларов, к тому же немцы стали понимать, что им из Аргентины почти нечего импортировать. Несмотря на эти опасения, 26 ноября западные немцы наградили Перона Большим чрезвычайным крестом ордена "За заслуги", что было высшей наградой, которой они могли его удостоить. Британские дипломаты в Буэнос-Айресе с ироничным интересом наблюдали за этими событиями, хотя больше всего их встревожила новость о том, что немецкое посольство заказало несколько сотен экземпляров книги Военные преступления и преступления против человечности союзников (Allied War Crimes and Crimes against Humanity), той же фирме, что издавала газету Der Weg. "Мы надеемся узнать больше об этих людях, — писал 3 октября 1953 года в МИД британский сотрудник посольства Ричард Аллен, — и в какой степени они представляют собой убеждённых нацистов, которые все ещё здесь процветают по разрешению немецкого посольства". В ноябре Аллен уточнил своё заявление, подчеркнув, что фраза "по разрешению немецкого посольства" на самом деле означала, что немцы "сообщили нам — с явным неодобрением — что в Аргентине процветает ядро "жёстких" нацистов" [1068] .

В каком-то смысле не имеет значения, действительно ли посольство Западной Германии принимало нацистов, потому что, как вскоре обнаружил Йозеф Менгеле, дипломаты его родины не были заинтересованы в расследовании присутствия в Аргентине таких людей, как он. Поездка Менгеле в Европу весной 1956 года имела успех, а встреча с Мартой Менгеле прошла именно так, как и желал его отец. Менгеле также встретился со своим 12-летним сыном Рольфом, вспоминавшим с некоторой теплотой встречу с "дядей Фрицем". "Он рассказывал нам истории о войне, — говорил Рольф, — а в то время взрослые о войне вообще не говорили. Он мне понравился — как дядя" [1069] . По возвращении в Буэнос-Айрес Менгеле почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы зарегистрироваться в посольстве Западной Германии на своё настоящее имя. Преступнику это было необходимо, чтобы взять кредит и стать партнером фармацевтической компании. Его документы, оформленные на имя "Хельмута Грегора", оказались недостаточными, и Менгеле стремился как-то упорядочить свою жизнь. В середине 1956 года Йозеф Менгеле предоставил западногерманским властям своё имя, адрес, дату и место рождения, а также дату развода. 11 сентября 1956 года посольство выдало ему удостоверение личности, в котором указывалось, что он Йозеф Менгеле и родился в Гюнцбурге. Это удостоверение позволило ему получить аргентинское удостоверение личности, и с ним Менгеле вернулся в посольство, чтобы подать заявление на получение паспорта. Несколько недель спустя он стал гордым обладателем западногерманского паспорта под номером 3415574 [1070] . Спустя десятилетия сотрудники немецкого посольства утверждали, что никогда не слышали о Менгеле. Даже если это правда, удивительно, что не существовало списка военных преступников, по которому можно было бы проверить заявление Менгеле. Двусмысленная фраза Ричарда Аллена, произнесенная тремя годами ранее, оказалась пророческой и уместной. Полное отсутствие контроля со стороны западных немцев было настолько всесторонним, что было равносильно пособничеству.

В октябре Марта и её сын Карл Хайнц приехали к Менгеле, и хотя они поженились только в июле 1958 года, они жили семьей в новом купленном Менгеле доме, по адресу Виррей Вертиц, 970, в благополучном пригороде Оливос. Марта даже была указана в телефонной книге Буэнос-Айреса под фамилией "Менгеле" [1071] .

В течение следующих двух лет Менгеле жил комфортной жизнью европейского эмигранта, и его инвестиции в фармацевтическую компанию принесли ему не только прибыль, но и статус. Все казалось хорошо, пока однажды в конце 1958 года его не арестовала полиция Буэнос-Айреса. Молодая девушка умерла в подпольной клинике абортов, и Менгеле был одним из нескольких врачей, доставленных по этому делу на допрос. Хотя он отрицал свою вину, Менгеле понял, что самый быстрый способ освободиться — это "доказать свою невиновность" 500 долларами. Через три дня его отпустили без предъявления обвинений, но этот опыт, безусловно, его потряс. Однако этот инцидент послужил основой для бесчисленных историй о том, что Менгеле в годы эмиграции был ответственен за множество подобных абортов [1072] . С медицинской точки зрения возможно, что Менгеле мог делать аборты, но маловероятно, что у него была в этом необходимость, поскольку он не только был финансово обеспечен, но и наслаждался респектабельностью своего нового положения. Представление о том, что Менгеле продолжал проводить садистские кровавые операции, соответствует его распространенному образу, но обстоятельства в Буэнос-Айресе в конце 1950-х годов сильно отличались от обстоятельств в Польше в начале 1940-х годов. Освенцим представлял собой идеальную человеческую лабораторию, в которой эксперименты могли проводиться вне моральных рамок. В концлагере смерть и жестокость были повсеместны, в то время как теперь Менгеле являлся добропорядочным буржуа с законной женой и пасынком. Ему не нужно было рисковать всем этим ради предполагаемого удовольствия от расчленения молодой девушки — поступка, который не дал бы ему никаких новых познаний в медицине. Возможно, Освенцим и пробудил в нём некий фетишистский вкус к отнятию жизни, но нет никаких доказательств, подтверждающих предположение, что Менгеле бродил по ночным переулкам Буэнос-Айреса в поисках свежего мяса. Если бы Менгеле действительно совершил подпольный аборт, он бы гордился тем, что сделал это хорошо, и, как ни парадоксально, молодая девушка, возможно, оказалась бы в лучших руках.

Прибыв в Буэнос-Айрес 6 ноября 1948 года, Анте Павелич первым делом сбрил свою комично густую бороду и усы [1073] . Благодаря своему статусу бывшего Поглавника, 59-летний Павелич получил особое отношение и даже не был обязан предъявлять разрешение на приезд. Предполагается, что Павелича "выкрали с парохода" агенты Перона, и отсутствие соответствующих официальных документов это подтверждает [1074] . Павелича официально встретил бывший хорватский посол в Берлине Бранко Бенсон, поприветствовавший его от имени аргентинского правительства, которое, по словам Бенсона, готово оказать ему помощь и сотрудничество. В течение следующих нескольких дней Павелич провел множество встреч со своими соратниками-усташами и призвал их продолжать борьбу за "Независимое государство Хорватия". Затем он отправился вглубь страны, и, по мнению одного источника в ЦРУ, нашёл убежище в городе Тандиль, примерно в 200 милях к югу от Буэнос-Айреса [1075] . Помимо того, что Павелич обеспечил себе политическое лидерство в среде хорватской эмиграции, он привёз с собой огромное богатство, хотя большая часть сокровищ прибыла только в конце 1951 или начале 1952 года. В том году ЦРУ узнало, что Павелич пытался продать на валютном рынке Буэнос-Айреса 200 килограммов золота [1076] . При цене золота в 35 долларов за унцию, Павелич, возможно, продал его примерно за 250.000 долларов, что эквивалентно 6.2 миллионам песо. Для Аргентины в начале 1950-х годов это была гигантская сумма. Почасовая зарплата Рейнхарда Копса на заводе составляла 1.6 песо в час, что примерно равно 3.500 песо в год. Если бы Копс продолжал работать в этой должности, ему потребовалось бы 1.771 год, чтобы заработать сумму вырученную Павеличем от продажи золота.

Во время своего пребывания в Аргентине Павелич продолжал планировать возвращение на родину. В октябре 1949 года он провёл встречу с сорока бывшими чиновниками правительства усташей, на которой сообщил им о неизбежности войны в Европе. Он настаивал на том, что все внутренние разногласия должны быть отложены в сторону, и что необходимо готовиться к предстоящему конфликту. Ходили слухи, что помимо общения со своими соотечественниками он встречался с Адольфом Галландом, а также с Отто Скорцени, который, как утверждалось, посетил Буэнос-Айрес примерно в это время [1077] . Несмотря на все его усилия, усташи продолжали между собой конфликтовать, и к середине 1950 года раскололись на две группировки, одна из которых осталась верна Поглавнику, а другая объединилась вокруг доктора Бранимира Елича, проживавшего в Великобритании [1078] . Елич, среди сторонников которого был и Драганович, был врачом, до войны занимавшим в правительстве усташей должность директора по пропаганде. В период с 1934 по 1939 год он дважды длительное время находился в Соединенных Штатах, где выступал в качестве представителя Павелича и распространял профашистскую пропаганду. В конечном итоге это привело к его депортации, хотя он не успел вернуться в Югославию до начала войны, так как был арестован британцами в Гибралтаре и интернирован на острове Мэн до 1945 года [1079] . Однако, при поддержке, депутата-пацифиста от Лейбористской партии Риса Дэвиса и графини Листоуэл, венгерской антикоммунистки и журналистки, урожденной Джудит де Марффи-Мантуано, после войны Еличу разрешили обосноваться в Лондоне, где он проживал в отеле "Tocsowa" на улице Далвич-Коммон [1080] . Там он собирал деньги и позиционировал себя как более умеренного усташа, не одобряющего насилие, совершённое режимом Павелича. Он также переписывался с Уинстоном Черчиллем, умоляя его не пренебрегать хорватским народом. По словам Елича, Черчилль ответил, что сожалеет об условиях в Хорватии и приветствует дополнительную информацию [1081] .