Чтение онлайн

Харель был полон решимости привезти в Израиль два скальпа, но существовала проблема нехватки людей. В течение следующих 24 часов он собрал импровизированную группу испаноговорящих информаторов, которые следили за пансионом, но видели только детей, выходящих из него по пути в школу. В отчаянии один из агентов два часа бродил по улицам, пока не нашел почтальона, у которого спросил, живёт ли поблизости некий "доктор Менгеле". Почтальон сказал, что человек с таким именем действительно жил в пансионе до недавнего времени, и нет, он не оставил адреса для пересылки корреспонденции. "Я предположил, что почтальон говорит правду, — отметил Харель, — и придал большое значение обнаружению свежих следов врача-убийцы" [1233] . На следующий день Харель отправил того же агента обратно на почту, где тот поинтересовался местонахождением "доктора Менгеле". Сотрудник подтвердил слова почтальона: Менгеле уехал около месяца назад, и вся почта, пришедшая к нему, должна была быть возвращена отправителю [1234] . Несмотря на эту неудачу, Харель не сдавался. 20 мая, в последний день операции "Эйхман", один из агентов просто позвонил в дом, чтобы узнать о предыдущих жильцах, но женщина, ответившая на звонок, явно была новенькой и ничего не знала. Позже на пороге дома появился второй агент, представившийся мастером по ремонту котлов, но женщина сказала ему, что его услуги не нужны, и что, возможно, у предыдущего жильца были проблемы, но сейчас их нет. "Их доклады стали горьким разочарованием, — вспоминал Харель. — Мне было трудно смириться с тем, что мы опоздали с захватом врача-убийцы всего на пару недель" [1235] .

Был ли Харель прав? Действительно ли Моссад едва не захватил Менгеле? Как мы увидим, пока Эйхман находился под стражей, Менгеле даже не было в Аргентине, не говоря уже о Буэнос-Айресе. Однако Марта Менгеле была в городе, и если бы Харель хотел её найти, ему достаточно было бы просто посмотреть в телефонной книге.

В тот день Эйхмана готовили к долгому перелёту в Израиль. В 5:52 предыдущего дня самолет авиакомпании "El Al" приземлился в аэропорту Буэнос-Айреса, и пока израильский экипаж большую часть дня 20-го числа отдыхал, их соотечественники из Моссад были заняты как никогда. Эйхмана вымыли, побрили и одели в светло-голубую форму бортпроводника "El Al". Затем его уложили на стол. "К вену одной из моих рук вставили капельницу, — смутно вспоминал он, — и что-то впрыснули из шприца. Я потерял сознание" [1236] . В 21:00 его подняли на ноги, и в состоянии наркотического опьянения он производил желаемое впечатление члена экипажа, перебравшего в ночных клубах Буэнос-Айреса. Эйхман помнил, как пришёл в себя в автомобиле и тогда находившийся рядом с ним агент добавил ему инъекцию седативного препарата. В 21:30 автомобиль — за рулем которой был Ахарони — подъехал к аэропорту, и, поскольку у него были дипломатические номерные знаки, его беспрепятственно пропустили через ворота. Через несколько минут Ахарони остановился рядом с автобусом экипажа "El Al", и вместе с ним подъехал к самолету. Капитан экипажа и двое других членов поднялись на борт, и через минуту они подали знак остальным сделать тоже самое [1237] . Эйхмана осторожно вытащили из автомобиля, и именно в этот момент он снова вышел из оцепенения:

Эйхмана посадили на место у прохода в салоне первого класса. Хотя он понимал, что происходит, он не мог говорить. В течение следующего часа все с тревогой ждали, когда в самолет войдёт сотрудник иммиграционной службы, чтобы проверить паспорта. Теперь Эйхман был гордым обладателем израильского паспорта на имя "Джорджа Дорона", хотя аргентинский чиновник, несомненно, стремившийся поскорее вернуться домой, поставил штампы во все паспорта экипажа, едва на них взглянув. Наконец, в 00:04 капитан двинул самолёт вперёд, и Адольф Эйхман наконец отправился на родину людей, которых он пытался истребить [1239] . В 07:35 22 мая самолёт совершил посадку в аэропорту города Лидда. "Это был прекрасный весенний день, когда я прибыл в Израиль", — позже прокомментировал Эйхман, как будто он был туристом [1240] .

В 16:00 следующего дня премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион выступил перед израильским кнессетом. "Я должен сообщить, что некоторое время назад израильские силы безопасности обнаружили одного из величайших нацистских военных преступников, Адольфа Эйхмана". Затем премьер-министр ошеломил мир новостью о том, что "Адольф Эйхман уже находится в нашей стране под арестом, и вскоре предстанет перед судом в Израиле в соответствии с Законом о наказании нацистов и их пособников от 1950 года" [1241] .

Неудивительно, что эта новость попала в заголовки газет по всему миру, но, помимо прямого заявления Бен-Гуриона, израильтяне мало что рассказали о том, как был пойман Эйхман. 24-го числа Харель провел пресс-конференцию, на которой заявил, что преступник был выслежен исключительно благодаря усилиям его агентов. Хотя это заявление, казалось бы, свидетельствует о неблагодарности по отношению к Фрицу Бауэру, его уже поблагодарили в частном порядке [1242] . Мировая пресса стала лихорадочно искать героя, и 25 мая корреспондент лондонской газеты The Times в Вене спросил Симона Визенталя, был ли он причастен к этому похищению. Визенталь совершенно справедливо "отрицал предположение о том, что он лично имел какое-либо отношение к аресту Эйхмана". Сообщив репортёру, что все собранные им материалы об Эйхмане находятся в "Яд Вашем", он затем указал, что его друг, эмигрировавший в Израиль за шесть лет до этого, знал все об этих материалах, хотя было неясно, внес ли этот друг "какой-либо решающий вклад в арест" [1243] . Признание Визенталя в том, что он не имел никакого отношения к поимке Эйхмана, стало последним случаем, когда он сказал правду о своей роли в этом деле. Из-за недостатка подробностей, поступавших от Моссад, Визенталь вскоре понял, что существует информационный вакуум, который необходимо заполнить, и, как мы видели, он с радостью воспользовался этим, чтобы распространять самые нелепые заявления.

Не названным Визенталем по имени "другом" был Тувия Фридман, и в течение следующих нескольких недель пресса была убеждена, что герой именно он. За день до интервью Визенталя газете The Times Фридман был назван "похитителем Эйхмана" Бенджамином Эпштейном, директором национальной Антидиффамационной лиги Бнай Брит (Anti-Defamation League of the B'nai B'rith, ADL). Эпштейн утверждал, что Фридман выследил Эйхмана в Кувейте, где тот работал на британскую нефтедобывающую компанию. Затем Эйхман скрывался в Израиле, где, по словам Эпштейна, израильской полиции потребовалось всего несколько дней, чтобы найти и поймать его [1244] . Другие сообщения были несколько точнее. 30 мая газета Washington Post назвала Ашера Бен-Натана человеком, который в 1946 году поручил Фридману начать поиски Эйхмана, но получить подтверждение информации не удалось [1245] . Фридман оказался завален сообщениями прессы. "Ко мне нагрянули репортёры со всех уголков Израиля, — вспоминал он. — Потом прибыли фотографы из-за границы. Они фотографировали меня в моем кабинете, а затем дома. Их камеры не переставали щелкать". Когда один из фотографов сфотографировал маленького сына Фридмана сидящего на горшке, тот признался, что, естественно, "немного впал в истерику" [1246] . Несмотря на вторжения прессы, Фридман стал давать ей то, что она хотела. В июне в Нью-Йорке он сказал репортёру, что именно он наконец-то выследил Эйхмана в Аргентине, что, как мы видели, не соответствовало действительности, а было сочетанием усилий Лотара Германа и Фрица Бауэра. Тот же репортёр даже начал приписывать своему собеседнику героические качества. "Фридман… — тихий, но решительный польский еврей, напоминающий молодого премьер-министра Давида Бен-Гуриона, — написал Дрю Пирсон. — Его решительные глаза сверкают, как и глаза премьер-министра, руководившего этой многострадальной маленькой страной во время стольких кризисов" [1247] .

В то время как Фридмана превозносили, его бывший корреспондент Лотар Герман написал ему письмо с просьбой о вознаграждении в размере 10.000 долларов, которое, по его мнению, ему по праву причиталось. Герман скрупулезно перечислил всю информацию, которую он предоставил как Фридману, так и Бауэру, хотя большая часть её по-прежнему касалась "Франсиско Шмидта", что, как выяснил Харель, было неверно [1248] . Тем не менее, без первоначального обращения Германа к Бауэру Эйхман, возможно, и не был бы найден, и, несмотря на его ошибки, существовали веские моральные основания для присуждения Герману вознаграждения. Фридман обратился во Всемирный еврейский конгресс с просьбой оплатить награду, но они отказали, сославшись на то, что Харель заявил, что в поиске Эйхмана участвовали только его агенты. Когда впоследствии к Моссад обратились с просьбой о вознаграждении Германа, он также отказал по той простой причине, что никогда его и не обещал. Герман был настойчив и требовал, чтобы Фридман выплатил награду, поскольку именно о ней он объявил [1249] . Фридман пытался игнорировать письма Германа, но слепой старик упорствовал более десяти лет. 10 ноября 1971 года он написал Голде Меир, премьер-министру Израиля, требуя выплаты, не в последнюю очередь потому, что Иссер Харель упомянул имя Германа в серии статей, написанных им в апреле того же года. Он также отправил копию своего письма Фридману, который, в свою очередь, написал Меир, указав, что Герман должен быть вознагражден [1250] . В конце концов, после ещё нескольких обращений, израильское правительство в апреле 1972 года выплатило Герману 10.000 долларов [1251] . Ему потребовалось двенадцать лет, чтобы получить свою награду, и этот срок мог бы быть значительно сокращен, если бы Харель вмешался.

Хотя Фридман первым присвоил себе заслугу в поимке Эйхмана, но в итоге её получил Визенталь. Визенталь обладал большим обаянием, большей наглостью и лучше умел манипулировать средствами массовой информации и выступать в лекционных залах. Фридман позже вспоминал, что его бывший коллега делал одни из самых возмутительных заявлений о своей роли: "Визенталь утверждал в своей книге и речах, что присутствовал при захвате Эйхмана в Аргентине и даже упал с ним в канаву во время борьбы" [1252] . Хотя Визенталь никогда не писал о своём участии в похищении, Фридман настаивал на том, что Визенталь часто об этом рассказывал. Однажды он спросил его, почему он так поступил, на что Визенталь, как говорят, ответил: "Журналистам нужны сенсации, поэтому я им сказал, а затем повторил это в своих речах, когда меня расспрашивали об операции по Эйхману. Ради своего заработка и престижа я готов на все" [1253] .

На протяжении 1960-х годов все более озлобленный Фридман мрачно смотрел на восхождение звезды своего старого друга. Однажды он присутствовал на выступлении Визенталя в Торонто, во время которого услышало рассказ о борьбе в канаве. "Аудитория восторженно аплодировала Визенталю, — вспоминал Фридман, — и, как опытный актёр, он снова и снова кланялся". Разъяренный Фридман подошёл к Визенталю в конце выступления, требуя объяснить, как он может рассказывать такую нелепую историю. Ответ Визенталя, по словам Фридмана, был не чем иным, как наглостью:

Воспоминания Фридмана, конечно, следует воспринимать с предельной осторожностью. Даже если каждое слово, которое он приписывал Визенталю, не соответствует действительности, это всё равно показатель уровня вражды, существовавшей между двумя охотниками на нацистов. В год после поимки Эйхмана оба опубликовали книги о своём опыте преследования преступника, но рассказ Визенталя Я охочусь на Эйхмана создавал впечатление, что он находится в центре событий. В книге Фридмана Охотник он предстаёт перед читателем менее привлекательным персонажем: угрюмым, обиженным и постоянно жалующимся на свою судьбу, в то время как Визенталь в своих мемуарах выглядит обаятельным и, кажется, скромным в отношении своих достижений, в тоже время намекая, что они были весьма значительными.