Чтение онлайн

Хетайла, кое-как придерживая его порыв, на всякий случай уточнила:

— Точно ли сгораешь, Стас?

И когда он подтвердил: «Да! Да! Весь горю!» — тогда и вспыхнуло это коварное пламя, испортившее лучший костюм Тихомирова и, похоже, настроение ранимого режиссера.

Стоянка экипажей извоза располагалась в нескольких минутах ходьбы от «L’amour pour deux», и почти сразу, когда Анна свернула с режиссером за угол, у Ольховской возникло ощущение, что за ними кто-то увязался. Пройдя с десяток шагов, она тихо сказала, прерывая бесконечный поток причитаний Тихомирова:

— Помолчи! Иди тихо и не оглядывайся!

— Что случилось, Анечка! Не так что-то?! — Стас, как назло, завертел головой. — Конечно, не так! Весь вечер сегодня идет не так! Ну зачем мы поехали в «L’amour pour deux»?! Нужно было заказать столик в «Нежных снах» или поехать в «Поль Дам»!

Тихомиров, будто не слыша Ольховской, продолжал болтать, и тогда баронессе ничего не оставалось, как обернуться, теряя момент, который она откладывала до того места, где начинались подстриженные кусты. Анна кое-что увидела… Она не была уверенна, что это так, но что-то ей показалось. Показалось, будто в темноту, которую отсекал угол дома от света фонаря, скользнула едва заметная тень.

— Нужно было забрать лягушачьи лапки! Да! Увезти их с собой! Где мы теперь найдем столь вкусное лакомство? — снова подал голос отчаявшийся Тихомиров. — У тебя же, моя принцесса, нет дома лягушачьих лапок? Наверное, только колпсики? Я так проголодался! Я рассчитывал на чудесный ужин с тобой, и вот что вышло! — он оттянул обгорелую полу некогда элегантного фрака.

— Помолчи, пан Огонь, — художница еще с полминуты вглядывалась в темноту, снова вспоминая слова хетайлы и сжимая рукоять «Яна Леи». Страха не было, но наползала тревога. — Все, шутки кончились. Отвезу тебя домой. Не к себе, разумеется, а домой к тебе! И клопсиков у меня нет! Сыр, шиванские помидоры и черствый хлеб — это все!

— Ань, пожалуйста, не делай наш вечер любви совсем горьким. Ты же видишь, как я пострадал! Имей хоть каплю сострадания! Мы должны поехать к тебе! Умоляю! — он схватил баронессу за руку и опустился на одно колено. — Ты же всегда меня понимала! И сейчас понимаешь: мы не должны расставаться! Клянусь тебе, завтра же порву все отношения с Сафиной!

— Курва… мачь! — с раздражением прошипела Ольховская. — Черт с тобой! Ко мне поедем! Но будешь спать на диване рядом с Сехмет! И не смей расставаться с Сафиной! Оставайся при ней — так всем спокойнее! Всему театру!

— Я ее боюсь! — простонал Станислав Георгиевич, целуя пальцы баронессы. — Нет, не Леночку! Твою львицу боюсь до икоты! Ань, я не смогу там уснуть! Мне кажется, она рычит всю ночь и может перепутать меня с куриной лапкой! Она меня сожрет, Ань!

— Тогда езжай к себе! Идем быстрее, пока есть свободные повозки, — она еще раз глянула в темноту, где недавно померещилось движение, и направилась к стоянке.

Шиковать с выбором транспорта не стали. Хотя возле тумбы объявлений стояла роскошная повозка с замшевым салоном извоза Демидовых, взяли обычную двуколку — она быстрее и разворотливее. И уже когда устраивались на сидении, удобнее раскладывая затертые подушки, Анна увидела, как со стороны Посольской выехала черная карета. Ее несла тройка столь же черных лошадей. Мчалась она быстро, прямо к стоянке. Примерно оттуда, где недавно баронессе мерещилась подозрительная тень, выскочил невысокий человечек и тоже помчался к экипажной стоянке.

— Гони! — сердито крикнула баронесса вознице.

— Вылезайте госпожа! Не поеду с вами! Мне ваше такое!.. — высоким, дрогнувшим голоском запричитал возница.

— Пьердоль шъйэ! — прервала его Ольховская, и острие шпаги ткнуло в спину возницы. — Я сказала, гони! Или поведу я, быдлаку хамски! Вышвырну тебя с повозки!

Это подействовало. Извозчик дернул поводья и резким криком тронул лошадей. Двуколку резко качнуло, понесло с жалобным скрипом.

— Скорее на Павелецкую! Дом семьдесят шесть! — повторила адрес Анна, чтобы возница понял, с какой стороны удобнее подъезжать.

Теперь точно было не до вежливой доставки Тихомирова к его дому — все шло к тому, что Стаса придется приютить до утра. Баронесса не сомневалась, что выехавшая от Посольской карета и человек, со всех ног бежавший к стоянке — все это по ее душу. Вот так аукнулась помощь хетайле! Неизвестно, какие силы этим затронуты, но уже ясно, что непростые и вовсе не миролюбивые.

Сожалела ли о содеянном Анна? Нет! Клинок, подаренный Ириэль, стоил самых страшных приключений. А приключения Ольховская любила. Даже когда где-то рядом маячит старуха-Смерть, Анна все равно любила каждый миг такой жизни. Ведь ощущение опасности гораздо приятнее той холодной пустоты, которая не так давно пыталась ее забрать. Приятнее хотя бы потому, что в такие минуты кровь не остывает в безнадежной тоске, а превращается в жар и даже какую-то необъяснимую умом радость.

Двуколка разминулась с каретой почти у самого выезда со стоянки. Анна пыталась разглядеть, кто в карете — окна той были открыты — но в темноте не смогла. Когда же повозка, уносившая художницу и Станислава Георгиевича, приблизилась к перекрестку, грянул выстрел. Потом еще один и еще. Домкан, мчавшийся по встречной полосе, резко затормозил и свернул в соседний переулок. Двое прохожих, заслышав стрельбу, поспешили скрыться в темной подворотне.

— Быстрее! Быстрее! — торопила Ольховская возницу — ей казалось, что тот недостаточно ловко управляется с лошадями.

— Анечка, нас убьют? — хрипло произнес Тихомиров, прячась в останках костюма от набегавшего ветерка.

— Представь, что все это спектакль! Пока акт первый! Погоня! — отозвалась Ольховская, переложив шпагу в левую руку, правой хватаясь за поручень — от быстрой езды двуколку сильно раскачивало.

Раздался еще выстрел. Придерживаясь за железную дугу, баронесса привстала, оглядываясь назад, на освещенную фонарями мостовую. Карета отставала, и был неплохой шанс добраться до Павелецкой намного раньше, чем туда доберутся преследователи.

— Быстрее! — прикрикнула на извозчика Анна.

— Принцесса моя, ты упадешь! Пожалуйста, сядь! — обняв ее, режиссер попытался усадить Ольховскую на место. — В тебя же может попасть пуля!

— Руки! — сердито прошипела Анна. — Не смей лапать мою задницу!

Сейчас она сожалела, что не прихватила с собой в ресторан «Макса». «Яна Лея» — это прекрасно. Шпага — это высокое искусство. Искусство форм, изгибов и движений. Искусство крови и красивой смерти. А «Макс» — он великолепен по-своему. «Макс» — это двадцать чертей из свинца, хитро притаившихся в стальном барабане. «Макс» — это грохот выстрелов, от которых радостно вздрагивает сердце.

Еще в этот миг, когда встречный ветер развевал волосы и бил в лицо, а сердце стучало в такт копытам лошадей, что неслись сквозь ночь, Ольховская подумала: если бы вместо Тихомирова сейчас с ней был Рублев, то… Тогда бы она непременно отдалась ему под конец этого приключения. Да, да! Пришла же такая безумная мысль! Прежде Анна не пускала ее на порог сознания, но сейчас художница подумала, что больше всего в этот вечер она желает бессовестной страсти с паном Аппельсином. Желает проснуться с ним утром в одной постели. При чем так, чтобы ее тело болело от ночных ласк, и губы были искусаны.