Чтение онлайн

Ольховская никогда не видела такой стали или даже не стали… Нет, точно не стали, а странного металла, из которого был создан клинок. Необычным его делал не только голубоватый отлив, но и едва заметные вкрапления, похожие на искры льда. Этот клинок шпагой можно было назвать лишь с большой натяжкой, поскольку его ширина превосходила все шпаги, которые когда-либо держала в руках Анна. Плюс заточка с одной стороны… Такое оружие было чем-то средним между шпагой и мечом с очень узким лезвием, отчасти походило на венгерский кончар. И гарда! Она придавала этому оружию особое великолепие благодаря неповторимо красивым формам — серебристым змейкам, надежно защищавшим кисть руки.

— Элегански! Бардзо Пиенкне! — прошептала полька, переполненная восторгом.

— Этот клинок — тот самый подарок, который я обещала. Имя ему «Яна Лея», — сказала ей хетайла, прервав на полуслове Тихомирова. — Он из особого металла — такого нет в этом мире. Он способен пробить стальной доспех как картон. И лезвие это, хоть и тонкое, без труда рассечет меч из самой крепкой стали, при этом на «Яна Лее» не останется даже мелкой зазубрины. Надеюсь, ты довольна, баронесса. Вам двоим приятного вечера, а мне следует поторопиться — и так задержалась больше, чем расчитывала, — хетайла допила остаток вина в бокале и встала. — Мы еще увидимся. Скорее всего сегодня. Кстати, баронесса, сегодня «Яна Лея» может тебе потребоваться. При чем очень скоро. Будь осторожна.

— Дженькуе бардзо, Ириэль! — выдохнула Ольховская, сжав рукоять так, что побелели пальцы. — Я в восторге! Я благодарна! Очень!

Баронесса сейчас не бралась даже оценить, каково величие этой шпаги — «Яну Лею» она все же решила считать шпагой.

— Ири! Может!.. — Тихомиров вскочил, едва не опрокинув стул.

— Не может! — отвергла Ириэль. — Но ты, великий и неотразимы режиссер, можешь меня проводить до двери. И там, за ней, может… — хетайла, посмеиваясь, наклонилась к Тихомирову. — Может тебе удастся сорвать мой поцелуй.

— Прости, моя девочка! Я должен ее проводить! Ты же понимаешь это надо… — Станислав Георгиевич наклонился к Ольховской, жалобно глядя в ее глаза. — И ты же знаешь, как я тебя люблю! Но Ири я тоже не могу оставить. Тем более, — он перешел на шепот, — она почти согласилась на роль ведьмы Рианы! Ты представляешь, какова она будет в спектакле!

— Особенно на костре! Иди, Стас! Я же знаю, ты стараешься ради искусства! — Ольховская одарила его всепонимающей улыбкой. — Ей даже захотелось поцеловать его в щеку — так забавен был этот волокита с бегающими глазками, блестящей от испарины лысиной и сердцем, разрывающимся между двумя огнями.

Тихомиров и хетайла направились к выходу из зала под липкие взоры и перешептывания множества гостей «L’amour pour deux», а баронесса задумалась, что означают слова Ириэль: «Сегодня „Яна Лея“ может тебе потребоваться». Похоже, приключения сегодняшнего вечера не закончились. И может быть хорошо, что в нем нет Рублева. Хорошо, потому что если бы вместо Стаса ирландец баловал таким вниманием Ириэль, то это бы очень задело душу художницы.

Стас вернулся минут через пять. К тому времени как раз подали горячее: Boeuf bourguignon и лягушачьи лапки с трюфельным соусом. За эти минуты Ольховская устала от обращенных к ней взглядов и еще менее приятных форм внимания: некий купец первой гильдии Рустам Сайфулин передал ей через официанта бутылку «Bouchard Pere» и записку, которую Анна не стала читать. Однако то, что ее особый поклонник в зале — купец, не ушло от внимания баронессы. Более того, этот факт ее серьезно растревожил, потому что ее мысли снова утекли к Рублеву. Анна пыталась ответить себе на вопрос: почему в ее жизни появился именно купец? Ведь ее никогда не влекло к торговым людям — напротив, денежные вопросы, всякое торгашество баронессу отталкивали. Анна считала ниже своего достоинства пытаться сбить цену при покупке нужной ей вещи даже в те периоды жизни, когда ее кошелек был почти пуст.

Отогнать эти мысли не слишком помогло даже изучение рун или надписей по рукояти «Яна Лея». Их прервало лишь возвращение Тихомирова. Появлению режиссера предшествовал ропот гостей слева от столика, где сидела художница.

— Анечка! Ты представляешь! Я не знаю, как это могло получиться! За что?! — воскликнул главный соблазнитель театра. — Дева Мария, ну за что?! Может, ты подскажешь, Иисус?! — Тихомиров проворно вскинул голову к огромной хрустальной люстре.

От смеха удержаться было трудно, но Ольховская смогла. Для этого она встала и выпила несколько глотков бургундского, едва не поперхнувшись им и не сводя изумленных глаз с Тихомирова. Вид Стаса потрясал. Левого рукава его некогда галантного фрака не было. Голую до плеча руку лишь немного прикрывала обугленная и рваная часть костюма. Та же неведомая беда постигла не только левый рукав — правый пострадал в несколько меньшей степени. Грудь, живот режиссера бледно проглядывали в прогорелые дыры в одежде.

— О, Сехмет Огненная! — прошептала баронесса, мигом становясь серьезной, хотя со стороны соседних столиков послышались смешки. Сомнений не было, что попытка обольстить хетайлу у Тихомирова как-то не задалась. — Ожоги сильные? — Анна, отставив стул, шагнула к Стасу, разглядывая его левое плечо.

— Ожоги? — не понял он, испуганно глядя на нее.

— Ожоги на теле есть? — внятней повторила Ольховская, оттесняя даму в синем парике, что загораживала проход.

— Я не знаю, что есть! Анечка, моя девочка! Кажется, теперь самого меня нет! Я сгорел! — он стоял, приоткрыв рот и выпучив глаза. Лицо и лысина были измазаны сажей.

Подбежало сразу два официанта, засыпая вопросами. Подошел старший смотритель зала, зачем-то неся большой кувшин воды. Вокруг Тихомирова и Ольховской снова начала собираться толпа ротозеев. Мажорная мелодия, доносившаяся со сцены стараниями струнного квартета, теперь казалось невыносимо неуместной.

— Так ожоги есть? — в третий раз вопросила баронесса напуганного, до предела сбитого с толка Станислава, подумывая о том, что его следует поскорее доставить к целителям. — Здесь болит? — Анна потрогала красное пятно на его груди, заметное в прогорелую дыру костюма.

— Болит, моя фея! Душа моя болит! — застонал Тихомиров. — И сердце! Умоляю, уедем отсюда! Скорее к тебе!

— Иначе говоря, ожогов у тебя нет и ничего не болит, — заключила баронесса. — Все, заканчиваем с ужином! Лягушачьи лапки отдайте цаплям! Официант, принесите счет! — Анна повернулась к недавно обслуживавшему их пареньку и взмахом шпаги указала на стол.

— Увы, ты права, Поль. Вряд ли во сне будешь называть имя случайного человека, — согласился я, осмысляя тревожные слова Лебедевой.

Черт дери, как бы ни смешили меня слова Полины, будто я для нее остаюсь мальчишкой, она во многом права! Это даже при том, что я вовсе не прежний Рублев, а другой Саша — Саша Кузьмин, проживший в другом мире 29 лет и хлебнувший немало горького опыта. Мысль, что Анна много значит в моей жизни, я почему-то принял лишь после того, как услышал ее от Полины Борисовны. А ведь она даже не понимает, о ком речь! Прежде от этой мысли я открещивался. Я хотел встречи с Ольховской, хотел объяснений с ней, хотел вечеров, проведенных вместе, поцелуев, тепла в постели, но все это было на уровне обычных хотелок мужчины, запавшего на очередную даму. А сейчас вся эта мозаика, пронизанная ниточками желаний, начала складываться в нечто более значимое.

И какова же ирония! Меня к этому подтолкнула Полина Борисовна, жар объятий с которой еще не отпустил мое тело! Поля, которой это не следовало бы говорить и вообще знать об этом!

— Я хотел рассказать тебе о ней. Думал еще об этом на «Клеосе». Но… — я покачал головой, словно стараясь вытянуть горькие мысли, — не стал, Поль! Побоялся, что такая исповедь сломает нашу поездку и расстроит тебя. Ты вообще должна возмутиться тому, что я посмел взять билеты в Иванград.

— Расскажи мне все, Саш, — попросила она голосом, ставшим тише обычного. — Как есть расскажи. Помнишь, я говорила, что тепло между нами должно быть честным? Еще раз хочу напомнить об этом. Ты любишь ее, да?