Чтение онлайн

— Аллах, повелитель земли и неба, заверши, во имя наших прекрасных гранатов, эту войну!

Теперь я понимаю, что желание, содержавшееся в этой молитве, было невыполнимым, но одновременно и великим.

Я отрекся от Сарьяса, когда он сблизился с сестрами в белом. Однажды вечером он обнял меня за шею и сказал:

— Мы с сестрами подписали пакт, я им брат теперь.

Я прямо взбесился. Сестер в белом я ненавидел, и этого не изменили даже подробности касательно смерти Мухаммада, которые я потом выяснил. Однажды летним вечером я увидел их на площади, где ночевали некоторые уличные торговцы. Я пришел переговорить с Сарьясом и тут услышал вдалеке прекрасное пение. Увидел, что торговцы сидят, скрестив ноги, на полу будто завороженные. Сестры в белом сидели на столе в чайной и пели. Закончив, они медленно поднялись на ноги и, глядя на Профессора темных ночей всегдашним своим холодным взглядом, потребовали, чтобы он проводил их домой. Маршал ответил робко и почтительно, как брату подобает отвечать сестрам:

— Клянусь зеницей очей, провожу сию же минуту.

А мне в тот вечер много что нужно было ему сказать.

— Не уходи! — попросил я его. — У меня для тебя тысячи историй. Что я говорю? Тысячи? Сто тысяч, и все новые. Я тебе хочу рассказать кучу обалденных вещей.

Я как мог пытался остановить Сарьяса, чтобы он не уходил с сестрами и не бросал меня.

А он только рассмеялся:

— Нынче не последняя ночь в мире, Сарьяс. В другой раз расскажешь.

Та ночь стала последней ночью нашей дружбы. Со следующего дня я с ним больше не разговаривал. Он несколько раз подходил ко мне, обнимал, целовал — я ни слова. Если честно, мне хотелось его убить, положить конец всей этой истории и остаться единственным Сарьясом на земле. Надим-и Шазада тогда еще не вернулся, и я не знал, что он сделал в горах новые открытия. Он пришел обратно нескоро, сильно после гибели Сарьяса и Дилшуша, и к тому времени это уже ничего не меняло.

Между тем он прервал свое дальнее странствие к востоку — ему как раз предстояло пересечь границу на пикапе «Тойота» с какими-то приятелями — и вернулся нам кое-что рассказать после встречи с Са-и Джалал-и Шамсом. Он шатался по городу, безуспешно пытаясь разыскать нас с Сарьясом. Не нашел и с гордостью рассказал всю историю Сарьясов Мухаммад-и Дилшуша.

За день до наводнения Мухаммад, с песней и поигрывая ключами, отправился на встречу с Профессором темных ночей — ведать, понятное дело, не ведая, что его, счастливейшего человека на земле, ждет внезапная смерть. Не объяснив решительно ничего, он попросил дать ему на день стеклянный гранат и добавил:

— Я того и гляди разгадаю важнейшую тайну. А тебе ничего не скажу, пока не уверюсь во всем сам.

Он уходил таким счастливым, в таком замечательном настроении, что Маршал даже озадачился. Они тогда виделись в последний раз. На следующее утро Дилшуша отправился на встречу с неким антикваром. Встреча так и не состоялась.

Ну что я могу тебе сказать, Музафар-и Субхдам? Больше мне почти нечем тебе помочь, отсюда-то, из темной ночи моей темницы. Когда-то я знал все. Но полностью утратил желание об этом размышлять. Проклял свое имя. Прошло много времени, и Надим-и Шазада вернулся. Отыскал меня на боевом посту, в окопе на передовой. Я ему сказал:

— Завязал я со всем этим. Вычеркнул из памяти. Нассать я хотел на тебя, на последнее гранатовое дерево мира и на всю эту историю. Мое имя не Сарьяс-и Субхдам. У меня нет имени. Смотри, я живу только ради винтовки на плече. Вали отсюда, не марайся в этом дерьме. Вали, пока я не нассал тебе в твои слепые зенки. Проваливай и больше никогда ко мне не приближайся.

Надим знает правду. Он может вам помочь. Может.

Иногда, Музафар-и Субхдам, я выключаю запись, чтобы поплакать.

Было одиннадцать утра, когда мне сообщили, что Сарьяс-и Субхдам умер. Мы к тому моменту не общались уже два месяца.

Посреди площади есть чайная, куда захаживают те, кому нравится сидеть на солнцепеке. Я из их числа. Помню, на базаре поднялась какая-то суматоха. Я сидел на террасе, на стульчике и ел одну порцию мороженого за другой, без забот и хлопот. Я снял мундир — и тут началась перепалка между уличными торговцами. Прозвучали выстрелы, а я сидел и смеялся над происходившим. Когда сотни торговцев побросали свои тележки и рванули к северу, на звук выстрелов, меня все это достало, я ушел с террасы, подальше от шума, и отправился в видеосалон, где показывали порнуху. Там и просидел до позднего вечера. Когда вышел наружу, в ночь, сразу понял: случилось что-то ужасное. Нащупал в кармане стеклянный гранат и понял, что он в крови. Я в этом уверен. Посмотрел на руку при свете звезд: запачкана кровью. Я вышел на свет — всё чисто. В темноте же казалось, что все мое тело залито кровью.

К себе в комнату я вернулся со странным чувством, будто из меня хлещет кровь. В комнате никого не было. Всю ту ночь меня убивали и возвращали к жизни, я терял кровь и постоянно от этого просыпался. Зажигал свет, осматривал тело, снова засыпал. Рано утром вышел на улицу, будто спасаясь от кровавых кошмаров. Стеклянный гранат оставил дома — мне казалось, что из него сочится кровь.

Я купил у торговца стакан айрана и спросил:

— Чего это ты его не охладил?

Он ответил:

— Мы только начали торговать. С раннего утра сидели у Маршала на могиле. Все наши базарные там собрались. Его вчера застрелил полицейский.

Я выронил стакан, как раньше выронил чайник при известии о смерти Мухаммад-и Дилшуша. В первый момент не поверил торговцу айраном, но потом другие рассказали мне всю историю с самого начала.

А я только повторял:

— Не может быть. Такого не может быть.

Я расспрашивал всех на базаре — торговцев сигаретами, молоком, зеркалами, рыбой. И все рассказывали одно и то же, до мельчайшей подробности. Они показали мне, где именно в него стреляли, показали его кровь — ее еще не успели отмыть. Они все знали Маршала и оплакивали его. Я им был незнаком, но они обнимали меня и целовали в попытках унять собственное горе. А я все повторял:

— Это вранье, вранье. Вы все врете.

А когда я попытался уйти, кто-то взял меня за руку и сказал:

— Давай я тебя отведу в мечеть, где по нему сейчас читают молитву.

Я вообще не верил во всякие там молитвы. Оно мне нужно — сидеть два дня на холодном стуле, пить одну воду и все вот это, а потом тащиться к кому-то домой, есть там яблоки и называть все это поминками [58] . Как по мне, чушь дерьмовая. Я верил в то, чтобы выплакаться, вымазать тело грязью, бить себя и царапать и так далее.

В тот день я ушел в пустынный проулок и там разрыдался. Точнее, разрыдался не сразу, сперва бился головой о стену. Со всей силы ударялся в стену дома, пока глаза не залило кровью, и все повторял:

— Почему бедолага вроде меня все еще жив, а ты умер? Почему жалкого мерзавца вроде меня никто не убил, а ты умер?

Несмотря на боль, я смог добрести до дому, а по дороге кричал как умалишенный. Бился головой обо все встречные деревья и стены. Набирал в пригоршню пыль и швырял себе в лицо. Орал, обращаясь к самому себе:

— Сарьяс, ты остался один! Один ты остался, сукин сын! Как будто ничего этого не случилось! Вообще ничего!

Дома я достал стеклянный гранат и стал швырять его в стены, давить каблуком — он так и не разбился. Это был конец всему, последний день моей жизни. Я умер вместе с Сарьяс-и Субхдамом.

Надим-и Шазада после этого приходил ко мне трижды, но я его прогонял. А он все возвращался, по частям рассказывая мне всю историю. Являлся каждый раз, когда я был в карауле. Я стою на посту, охраняя ночь, дождь и ветер, и тут приползает безглазый парнишка с этой своей дурацкой палкой.