Чтение онлайн

— Аллах, сердце сего раба более не трепещет перед божественным. Оно может одно — заливать горе.

Девушка, подобная ангелу, то и дело приносила нам вино в узорчатых кубках на серебряных подносах. Шамс взглянул на меня и сказал:

— Вселенная — старая ведьма.

Я изображал терпение, хоть мне и казалось, что я сижу на горячих углях. Мне не терпелось скорее услышать историю последнего Сарьяса. Виноградник, сад, вино — ничто меня не умиротворяло. Я взял Шамса за руку и спросил:

— Где Сарьяс-и Субхдам? Где он?

И тут он начал что-то лепетать, будто старый дурак в поисках вечных земных наслаждений.

— Допивай. Пей вино. Пой красоту виноградника. Пой. — Он вытер слезы, заново наполнил серебряный кубок, отхлебнул, не прикрывая глаз, и задрал голову к вечерним звездам. — А ты которого Сарьяса ищешь? А? Да мы с тобою оба без малейшего понятия, сколько их, этих Сарьясов, в нашем краю! Откуда нам знать, может, были другие ночи, когда другие Са-и Джалал-и Шамсы развозили других младенцев по другим захолустьям? Почем знать, который из них твой сын?

— А я и не ищу своего сына. Или ты не понял, Са-и Джалал-и Шамс? Я ищу Сарьяс-и Субхдама.

— Лицо у него обгорело еще в детстве. В дом, куда я его когда-то отвез, — там жила бездетная чета — попала бомба иракского производства, содержащая серную кислоту. Я всех троих раздал в крестьянские семьи. Когда разрушали деревни и уничтожали все под корень, я потерял след двоих. Подобно бокалу вина, который никто никогда не выпьет, который не подадут на стол, никогда не поднесут к губам прекрасной женщины, у этих детей не было никого, кто смог бы заменить им родителей. Ни души.

Он подвязал на запястьях факияну [65] и потянулся к бокалу.

— Ты не думай, что я тогда отвлекался на винопитие. Я за ними приглядывал, хотя ни Аллах, ни человек меня об этом не просили. А они по малолетству не слишком-то понимали. Я единственный, кто держал на руках всех трех этих горемычных младенцев. Не слезая с коня и не снимая маски, я следил за ними до их шестилетнего возраста. Двое канули в великом потрясении — один исчез после смерти родителей, другой пропал в лесах и долинах во время массового исхода в тысяча девятьсот девяносто первом году. Посмотри, дорогой мой: видишь границу? Знакомы тебе горы, отделяющие нашу страну от шахов и мулл Ирана? Там погибли десятки тысяч людей, их так и не нашли. Когда пыль осела и я, старик, смог вернуться к своему вину, когда ожили виноградники, я стал разыскивать их в приграничных районах и на равнинах. Слышал, что один из них прибился к контрабандистам на границе — помогает кормить и поить мулов, обустраивает ночлеги. Я выдвинулся туда, но выяснил, что мальчик, подходящий под мое описание, теперь у погонщиков на южных дорогах. Чутье мне подсказывало, что они живы, — так чутье сообщает пьяному, сколько вина осталось у него в кувшине. Увы, человеку не последовать за облаком, как и не пройти по руслу подземной реки.

— Но Сарьяс Последний с тобой, — догадался я. — Ведь так?

— Мне известно местонахождение лишь одного человека по имени Сарьяс-и Субхдам, он калека, и я не хочу, чтобы ты его видел. Действительно не хочу, — сказал он.

Я приподнял его ладони, поцеловал и взмолился:

— Ты — добрый человек, но все же я хочу его видеть.

Са-и Джалал-и Шамс смотрел на уставленный свечами поднос, который бесшумно принес этот ангел — его жена. Лицо его сияло в их свете. Он впервые посмотрел мне в глаза и сказал:

— Я и сам бываю у него лишь от случая к случаю — слишком мучительно его видеть. Выслушай меня! Они были не только твоими сыновьями. Они были сыновьями природы, этого края, этой земли. Ты сам видишь, как эта земля искалечена и выжжена. Зачем тебе встреча с человеком, который не сможет с тобой поговорить? Ты двадцать один год думал про своего сына, у тебя наверняка сложился его образ. Он красив, энергичен и так далее, так ведь? Так вот, на деле все не так. Твой сын живет в специальном учреждении вместе с другими обожженными, израненными и повредившимися рассудком детьми. За ними ухаживают волонтеры. Музафар-и Субхдам, тебе будет очень больно его видеть. Это перечеркнет все твои надежды. Я постоянно оплакиваю и его, и других детей, как будто я им отец. С каждым глотком вина в душу мне вливается капля черной жалости к этим несчастным детям да там и остается. Отпусти его. Ты ничего не можешь для него сделать, ничего. Давай, присоединяйся, пей допьяна, как и положено отцу, не выполнившему своего долга.

Я знал, что источник его слов — неизбывное несчастье, что безысходная печаль ввергла его в это одинокое безразличие.

Он продолжил свой рассказ едва ли не шепотом:

— Давным-давно жил да был один шах, и влюбился он в образ женщины, нарисованный на стене в далекой пещере высоко в горах. Обуреваемый страстью, отправился он выяснять, кто эта женщина. Бросил свой роскошный дворец и своих придворных и стал искать ту нарисованную. Отрекся от скипетра и короны, взял посох, надел плащ дервиша. Много лет ходил он по миру из конца в конец, но так и не нашел ту, что изображена на картине. И вот молодость миновала, он состарился, в тавернах стал сутулиться над чашей с вином. Но и у этого немощного согбенного старика в груди не угасло пламя. Как-то раз ему принесли послание: «Приходи повидаться. Я возлюбленная твоя, женщина с той картины, которую ты разыскивал по всему миру. Приходи, будешь сегодня моим гостем». В тот вечер шах, растерявший силы, но не обожание, посмотрел на себя в зеркале и понял, как его изуродовал возраст. И пришло ему в голову, что и возлюбленная его сотворена Аллахом так, что ей не избежать течения времени. И вот дошел он на ослабевших с годами ногах до дома своей возлюбленной, помедлил у двери. Войти ли, увидеть ее лицо, которое не пощадило время, или вернуться вспять и до конца дней помнить ее такой, какой она осталась в его воображении? Он тянется к двери, чтобы постучать, колени дрожат, все тело в холодном поту. И тут он принимает решение и дальше жить мечтой, как жил все эти долгие годы, поклоняясь женскому образу. Он отходит от двери, подбирает полы плаща и вновь отправляется в глушь и в горы. Никогда уже шах не вернется к дому прекрасной возлюбленной, созданной его воображением, которую он искал всю свою жизнь.

Я взял его за руки и сказал:

— О мудрый старик, что ты хотел сказать этой историей? Что ты пытаешься мне внушить?

Он отпил вина и ответил:

— Ты слишком умен и не мог меня не понять. Я говорю тебе вот что: лучше лелеять тот образ, что ты создал в своем сердце. Сладкое вино вымысла вкуснее горькой воды истины.

— Нет, мой господин. Я предпочитаю горькую воду истины. Я не мистик, что готов отказаться от скипетра и короны ради какой-то выдумки. И я не тот, у кого задрожат колени, когда я повернусь спиной к двери дома моей возлюбленной. Если даже сыновья мои превратились в черные головешки, я все равно должен их обнять. После всего, что выпало на их долю, они заслуживают безраздельной любви. Ты не знаешь всей их истории. Тебе ведома история их первых лет, тебе известно их происхождение, я же знаю, как они жили, как затерялись на тротуарах городов, в пороховом дыму сражений. Они мои сыновья, и боль за их участь я буду испытывать до самого последнего дыхания.

Он бросил на меня гневный взгляд и ответил:

— Они не только твои сыновья. Они наши общие сыновья. Нам всем нести их боль.

— Или они ничьи сыновья, совсем ничьи. Ни твои, ни мои, ни кого-то другого.

Он прикрыл глаза и в свете свечей предстал мне в совершенно фантастическом виде, подобно душе, что явилась на миг и исчезла, уже не отыщешь. Вино подарило ему умиротворение, и он прошептал:

— Да, безусловно, они нам всем сыновья. Сыновья нам всем.

Вновь поцеловав ему руки, я сказал:

— Скажи, где Сарьяс Последний? Я прошу тебя.

Он отнял руки и ответил:

— Прости мне, Аллах, мое опьянение. Никак не могу отказаться от этого греха. Аллах, если ты считаешь, что я повинен в невзгодах этих молодых людей, прости мне и это, ибо не знаю я, чьей волей так вышло. Они всем нам сыновья, и они ничьи, точно луна, точно эта твоя божественная сила, точно сок винограда, что принадлежит всем и никому. Были три младенца, три невинные крохи, которых унес ветер, что много сильнее рук такого пьяницы, как я. Музафар-и Субхдам, как землетрясение разбивает кувшины и опрокидывает бокалы, наполненные вином, так и бури налетают и уносят прочь наших сыновей. Три этих молодых деревца вырвало с корнем и унесло вдаль. У каждого из них был оберег — стеклянный гранат, дабы не забыли они, из какого ада они родом, дабы признали друг друга, если их сведет случай, дабы мы могли их отыскать, если отправимся за ними по миру.

— Но их никто, никто не искал, — ответил я запальчиво.

Он в великом смущении опустил голову на бумаги и книги. Тихим, приглушенным голосом, совсем не таким, каким говорил весь вечер, он произнес:

— Потому, мой друг, что у нас не было времени. Нас закрутило в водовороте битв и пиров. Вина и войн. Вина и войн. Раз за разом. — Он поднял голову и вгляделся в меня. — Он этого не хотел. Он не хотел, чтобы вновь перелистывали страницы этих историй.

— Кто не хотел? О ком ты? Говори!