Чтение онлайн

Сестры в белом остались верны памяти своего брата. Ни один ангел так не хранил верность своему пакту с Аллахом, как они хранили верность Сарьясу Первому. Никто и ни за что не мог уже войти в их жизнь. Они перебрались в деревню, чтобы укрыться от сомнений и соблазнов, сосредоточились на воспитании детей, которые никогда не попросят у них невозможного. Я молил их выйти и принюхаться к Сарьясу, ощутить жар пламени, все еще бушующего в его сердце, но они отказались. Да, друзья, слушающие меня столь неустанно, они не хотели ничего менять в истории, свидетельницами которой стали. Все мои поступки они считали уловками отца, не желающего принять смерть своего сына, настырно разыскивающего ребенка, которого он утратил двадцать один год назад. Для них то, что Сарьясов трое, было лишь совпадением, не более.

А Черная Звезда все эти два дня бродил на воле по равнинам, по лесам, вдоль ручьев и рек. Он радовался жизни и вволю пил молоко. Я радовался его счастью. В какой-то момент он спросил меня:

— А когда Сарьяс уедет, вы, Музафар-и Субхдам, еще навестите меня в больнице?

Я ответил печально:

— Нет, Черная Звезда. В день, когда уедет Сарьяс, я и сам начну готовиться к отъезду. Я должен следовать за ним. Сяду в Греции на паром и двинусь за ним в Англию.

В глазах его отразилась великая печаль, но я знал, что ничего не могу для него сделать. Не в моей власти было предложить поддержку ни ему, ни другим жертвам пламени, оставшимся в больнице. Этот молодой человек оказался в безвыходном положении. Он не мог вернуться на улицы города, странствовать — и в больнице всю жизнь не мог оставаться.

Когда мы возвратились, у меня было чувство, что я его предал. У дверей он робко повернулся ко мне и с невыразимой печалью спросил:

— Так вы больше не придете?

Я не хотел ему лгать, попусту обнадеживать. Не хотел, чтобы он ждал того, кто не придет никогда. Поэтому я обнял его и сказал:

— Уходи отсюда, Черная Звезда. Ты умеешь говорить. Ты сможешь говорить от имени всех обожженных. Ты из них самый сильный. Отправляйся в мир, покажи свое истинное лицо и не бойся. Пусть город учится смотреть в ваши лица.

Черная Звезда произнес с опаской:

— Если нас отсюда выгонят, нам не выжить. Если нас вернут на улицы, нас там съедят заживо бродячие животные.

Я встряхнул его.

— Скажи им, пусть уходят. Все вы должны покинуть больницу и выйти на улицы. Выходи, пусть тебя увидят. Пусть вас увидят те, кто не слышал вашей истории.

Черная Звезда вывернулся из-под моих рук и вскричал:

— Они всё знают. Все они! Нет таких, кто бы не знал, ни единого.

Я крикнул ему вслед:

— Вам нужно выбираться отсюда, всем до последнего. Выходите на улицы, покажитесь нам, деревьям, дождю и ветру. Возьмитесь за руки и выходите.

Я понимал, что крики мои бессмысленны, они просто стихают на безмолвной улице. Друзья, у меня сердце разрывается при мысли, что я не успел узнать Черную Звезду получше. История его обвилась вокруг моей истории, но мои поиски нас разлучили. Черная Звезда знал, что я не могу за ним последовать, он лишь прошел совсем рядом, как вот призрак проходит сквозь ткань истории. Наше прощание грустной тенью легло в мою память.

Когда мы шли в сторону больницы, я сперва держал Сарьяса за руки, потом обнял. И тут рядом с нами остановилась машина. Из нее вышли четверо одинаковых на вид вооруженных охранников, обступили нас. Самый внушительный сказал:

— Добрый день, Музафар-и Субхдам. Простите, но у нас приказ, вам придется проехать с нами. Пациента оставьте. Мы сами доставим Сарьяс-и Субхдама обратно на койку. Об этом не беспокойтесь. Садитесь в машину, и тихо. Ничего не предпринимайте. Мы все вас знаем. Как я уже сказал, нам приказали вас увезти. Садитесь, пожалуйста. Наконец-то мы вас нашли. Один Аллах знает, как долго мы вас искали, Музафар-и Субхдам. Целую, можно сказать, вечность. И где это вас носило?

Так оно было всегда, с самого его детства. Стоило ему соврать — и случалось что-то странное. То прольется внезапный ливень, то деревья начнут падать, то стая птиц закружит у нас над головами. Когда меня арестовали у входа в больницу, я сразу понял: меня отвезут к нему. Все эти дни на свободе меня не покидала мысль, что рано или поздно меня отвезут к нему. Я никогда его не боялся, несмотря на все его прегрешения. В конце концов, он был частью моей жизни. Я знал, что из страха перед ним многие покинули страну, но я не боялся.

К нему меня отвезли поздно вечером. Он лежал в затемненной комнате, где витал запах смерти. За несколько месяцев, что я его не видел, он сильно постарел. Лежал, завернувшись в одеяло, на просторной царственной постели, в дорогом халате. Холодно не было, но он, похоже, промерз до костей. Он запер все двери, и у меня сложилось впечатление, что он до смерти боится даже собственных охранников.

Увидев меня, он сел в постели, приняв позу, исполненную достоинства.

— Ты здесь, Музафар-и Субхдам. Я боялся, что ты не появишься, что они тебя не найдут.

В голосе его звучал не гнев, а смирение. Годами мы оба были еще не очень стары, но выглядели стариками, которые сошлись обсудить какой-то важный вопрос.

Ни он, ни я не знали, с чего начать. Некоторое время безмолвно друг друга разглядывали. Он так постарел, что я с трудом узнал в нем человека, который той давней темной ночью бросил меня одного.

Я подошел к нему и произнес:

— А ты сильно состарился, Якуб-и Снавбар.

Он стиснул мне руку.

— Я тебе говорил, что по земле распространяется зараза, неведомая смертельная болезнь, помнишь?

— Верно. Я помню, что ты мне это говорил.

Он печально качнул головой.

— Я тебе говорил, что ты — чистое золото, помнишь?

— Верно, ты мне действительно это говорил, — произнес я увещевающе.

Он посмотрел на меня несчастным взглядом и продолжил:

— Говорил я тебе, чтобы ты не отправлялся обратно в мир, не марался в этой грязи, держал свою душу в чистоте. Вот именно, душу — непорочную душу, дарованную тебе Аллахом. Зачем ты так? Или ты не понял смысла моих слов? Зачем?

— Мы с тобой оба больны, Якуб-и Снавбар. Оба пока телепаемся. У нас у обоих много неоплаченных счетов. Очень много.

Даже в этом роскошном, едва ли не царском покое он выглядел больным на смертном одре. Часто закашливался, вытаскивал из изящного ларца лоскут цветастой ткани и вытирал губы. Когда я заговорил о наших счетах друг к другу, он осклабился — то была ухмылка старика, забывшего, как смеются. А потом, бросив на меня свой прежний взгляд — взгляд нерешительного вождя, человека, вкусившего все мыслимые плоды наслаждений, проникшего в тайну смерти и страданий, как и в тайну радостей и восторгов бытия, человека, чьи мысли сосредоточены лишь на собственном конце, он негромко произнес: