Чтение онлайн

И даже теперь каждую ночь, глядя в морскую даль, я произношу:

— О бескрайнее море, о звезды, помогите двум сестрам, помогите им жить с чистой совестью. В истории, которую я рассказываю вам и затерянным в море беженцам, нет виноватых. О спящие волны, я рассказываю не для того, чтобы отыскать виноватого, так какая же вина может быть на сестрах в белом, ангелах, озаривших светом мне сердце? Люди создания нежные. Аллах, ты это прекрасно знаешь.

Когда я взял руки сестер в белом в свои, я ощутил их невероятную хрупкость. Мне показалось, что и они тоже из стекла и, натолкнувшись на препятствие, разобьются. Аллаху ведомо, как я перепугался. Вы представить себе не можете, какой я испытывал страх, когда вел их от могилы и повторял:

— Берегите себя. Вы обе — стеклянные.

С того самого дня, как я покинул родину и сестер в белом, меня постоянно снедает тревога, что в мое отсутствие они разобьются. Она и сейчас со мной, страх, что вот я вернусь, а девушки разлетелись на осколки и от них остались две кучки белой пыли. Эта картина не выходит у меня из головы: две девушки тают будто туман, превращаются в мелкую пыль, ее уносит и рассеивает ветер. Две девушки в любой миг могут растаять в воздухе, смешаться с вечерней дымкой и исчезнуть, оставив по себе лишь два черных шейных платка — символы их любви к Сарьясу Старшему. С сестрами в белом я распрощался, испытывая мучительный страх, что они разобьются и я никогда больше их не увижу.

Они как могли заверяли меня, что не разобьются: они дали пожизненную клятву, что такого не произойдет, и ради этого отказались от любви. Им нужен был брат, который оберегал бы их до самой смерти. Они покинули город, чтобы не разбиться, но страх, что этого все-таки не избежать, что они превратятся в стеклянную пыль, со мною с первой же ночи в море.

В канун моего отъезда они складывали мои вещи и пели, и чем ближе к ночи, тем нежнее делались их голоса. Их одолевала глубокая печаль, но они очень старались, чтобы последние часы в их обществе я провел счастливо. Они принесли мне два самодельных белых цветка из ткани и положили на память в чемодан вместе с моей одеждой.

Лала принесла серебряную вазочку и стеклянный гранат. Вы же помните серебряную вазочку, которая была в руке у Мухаммад-и Дилшуша во время наводнения? Он оставил ее в дар сестрам. Это была самая дорогая памятка о нем, и они отдали ее мне, чтобы я ее взял с собой в путешествие. Лала завернула стеклянный гранат в лоскут красивой бордовой ткани и сказала:

— Он твой. Ты любишь Сарьяса так же, как и мы. Да охранит этот гранат тебя в дороге, да не даст сгинуть в морской пучине.

Я положил в чемодан оба дара, поцеловал ее в лоб и заплакал.

В тот вечер появился Икрам-и Кев. Он, как всегда, был задумчив и при этом тих и печален. Я в мельчайших подробностях пересказал ему все новости: про мой визит к Са-и Джалал-и Шамсу, про посещение страшной мрачной больницы, про Сарьяса Последнего с его ожогами, про мой арест и встречу с Якуб-и Снавбаром, про подъем на вершину, где растет последнее гранатовое дерево мира, про принесенную там нерушимую клятву. Все это произошло за очень короткое время.

Он посмотрел на меня с укором:

— Почему ты не взял меня с собой? Как здорово было бы испытать все это!

Мы с ним разделили нашу последнюю трапезу, в последний раз убрали со стола. Мы оба знали, что, скорее всего, расстаемся навеки.

Я сказал:

— Икрам Старший, я обязан все это сделать, сделать сам, как подобает человеку, взявшему судьбу свою в собственные руки и готовому рискнуть жизнью. Никто иной не пройдет этот путь за меня. Каждый человек должен отыскать свои пути, те, которые никто иной за него не пройдет. И некоторые из этих путей нужно пройти, даже если ради этого придется восстать из мертвых, потому что в противном случае смерть твоя останется незавершенной. А я не хочу незавершенной смерти.

В свете керосиновой лампы могучая фигура Икрама отбрасывала гигантскую тень. Медленно потягивая чай, он напутствовал:

— Будь осторожен в море. Береги себя. Там многие тонут. — А потом он — уже во второй раз — достал мешок с деньгами и вручил мне. — Когда доберешься до Стамбула, там тебе придется нелегко. Берегись воров. Тщательно выбирай улицы, где будешь ходить, и судно, на которое сядешь. Как доберешься, дай знать.

— Икрам, друг, я вынужден просить у тебя одолжения, причем непростого, но с этим никто не справится, кроме тебя.

Он печально ответил:

— Что смогу, сделаю, но избыть все страдания я не в силах.

— Знаю, Икрам. Я знаю, какой ты могущественный ангел, знаю, что людям не по силам страдать в одиночестве, и все же самые прекрасные люди в нашей стране всегда предоставлены только самим себе. Проблема не в том, можем мы что-то сделать или нет, а в том, что делать это мы вынуждены исподтишка. Не стану называть это войной, поскольку сражения стягивают к себе все страдания мира. Даже если война ведется против величайшего зла и безоговорочно справедлива, она наводняет землю страданиями и печалью. Нет, Икрам, не справедливость меня интересует. Если бы дело было в ней, я выследил бы убийц Сарьяса Первого, тех, кто причинил столько боли Сарьясу Второму, тех, кто изувечил Сарьяса Последнего. Но справедливость порой предполагает еще большую жестокость, чем ее противоположность. Я говорю о вещах, у которых даже нет названия. Все должны что-то делать, черпая вдохновение из собственной жизни. Именно ты вдохновил меня на все это. Я хочу сказать — научил, как стать человеком, посвятившим себя другим. — Как и в ночь нашего знакомства, я под конец возвысил голос: — Я столько всего оставляю на твое попечение: сестер в белом, Сарьяса Второго в далекой тюрьме, Надим-и Шазада, с которым никогда не познакомлюсь, хотя без него эта история и все истории в мире были бы неполными. Кроме того, я оставляю тебе Черную Звезду, парнишку, которого нужно вытащить из лечебницы, а с ним и других пациентов ожогового отделения, забытых всем миром, оставляю тебе могилы Сарьяса и Мухаммад-и Дилшуша. Посещай их от моего имени. А еще я оставляю тебе последнее гранатовое дерево мира.

Он невозмутимо смотрел на меня и молчал. Потом наконец произнес:

— Я тебе ничего не обещаю, но что могу, сделаю.

На следующее утро я распрощался с сестрами в белом, поцеловал их в лоб — слезы струились по щекам и бороде. Икрам взял меня за руку, помог сесть в машину и сказал:

— Поехали.

Не буду скрывать, мне не хватило душевных сил оглянуться на сестер в белом. Я не решался попрощаться с ними навеки. Вы же понимаете, я должен был постоянно пребывать в движении, не обосновываясь надолго на одном месте. Они и дальше будут там стоять, и утренний ветер будет играть их волосами — волосами, прикосновение которых я чувствую и сейчас, они трепещут над морем, вздымаются и опадают вместе с волнами. Я не смотрел сестрам в глаза, лишь видел их разметавшиеся волосы, которые летели по ветру, а за спинами у них сиял в предутренний час последний столп лунного света.

Солнце едва взошло, когда я пересел из машины Икрама в другую — она должна была доставить меня к границе. Икрам-и Кев открыл мне дверцу, мы обнялись и заплакали в первом свете зари. Между нами возникло то, что глубже и крепче дружбы, — я бы назвал это взаимопониманием. Он умел прочувствовать петляние моих дорог, мои темные ночи, мои ощущения и настроения, столь же переменчивые, как пески пустыни, меняющие форму под дуновением ветра.

— Я должен быть там, в этой чащобе, должен смотреть, какая раненая птичка сядет со мной рядом, чтобы я ее подлечил. — То были его последние слова. Он вытер глаза, передал мне свой носовой платок, попрощался и уехал.

Я заплакал, не в силах сдвинуться с места, в глазах колыхались тени, и ничего более не видел я в этом мире. Когда он отбыл, я с особой остротой ощутил слабость и незащищенность, ощутил неприкаянность, которая более меня не покидала.

Но пути наши разошлись. Мой вел к морю и к концу странствия, которое я должен был совершить один, без спутников.

Вот так вот я, вышедший из пустыни, и ушел в море, покинул город, где за короткое время познакомился со всеми этими людьми. В ту же ночь я сел на паром до Патраса — и в чемодане моем по-прежнему лежало все, чему там лежать полагалось: несколько смен одежды, два стеклянных граната — третий утрачен навеки, серебряная вазочка, кассеты Сарьяса Второго, адрес больницы в Англии, где Сарьяс смотрит в окно на звезды, сучок гранатового дерева, который я намерен носить при себе до самой смерти, вырезка из газеты с фотографией Маршала и его тележки и два волшебных белых цветка, от которых по ночам до меня долетает аромат сестер в белом, и они будто бы возвращаются в мою жизнь.