Чтение онлайн

— Ни у тебя, ни у меня нет друзей. Некому нас рассудить. Некому.

— Те, кто мог бы, либо мертвы, либо в тюрьме, либо безгласны.

— То был наш последний шанс. А теперь надежды нам не осталось. Мы с тобой могли бы поселиться вдвоем в уединении, вдали от заразы и тлена. Попытались бы постичь смысл вещей. Теперь же ты знаешь всё. Знание пятнает чистоту. Человек непорочен лишь до того момента, пока не проведает про грехи друзей, а после этого на нем оседает грязь этого мира.

Я понимал, к чему он клонит. Опустил руки ему на плечи и произнес:

— Я теперь все видел, я разгадал многие тайны, открыл многие двери. Ноги мои ступали по грязи, а ты считаешь, что я это зря, что мне лучше было до конца дней дожидаться тебя в том зеленом доме?

— Если бы ты не сбежал, наши отношения могли бы сложиться иначе. Мы беседовали бы о том, в чем суть человечности и стержень жизни, в чем сущность бытия, — и ты не смотрел бы на меня взглядом, от которого мне становится стыдно. Я хотел беседовать с тобой о добре и зле, красоте и уродстве, жить рядом и обсуждать то, что лежит за гранью нашего тесного существования. Понимаешь?

Он умолк ненадолго. Я смотрел на него и молчал. Я знал: у нас много времени, чтобы все обсудить. Болезнь и слабость не притупили его острый ум, не затмили зоркость. Когда он на вас смотрел, делалось ясно: он видит то, чего вам не видно, чувствует то, чего вам не почувствовать.

Он снова закашлялся, медленно поднялся, завернулся в одеяло.

— Этот дом был зеленого цвета. Я построил его нам на старость, на те времена, когда мы устанем от земных забот и сможем там встречаться и беседовать о вечном. Там не было бы нужды говорить о политике и войне, только о жизни без них и без страданий — их неизменных спутников. Мы наслаждались бы тишиной природы. Как изумительно было бы размышлять в полном покое, размышлять, а потом умереть в полном покое. Ты лишил меня этого наслаждения. Мне страшно думать про жизнь в одиночестве. Мне страшно, что в свой смертный час я окажусь там и буду думать о смысле жизни — один.

Поняв, что ответить мне нечего, он продолжил:

— Существует лишь один вид чистоты. Один-единственный. Его источник — неспособность людей понять друг друга. Стоит им друг друга понять, и греховность берет верх.

— Якуб, — откликнулся я, — какого рода чистоту способно породить невежество? Какое знание превращает нас во врагов, лишает уверенности в себе, мешает спокойно жить и спать?

— Я говорю о знании, которое способно вернуть мне чистоту и оградить от излишнего самокопания. Мне смертельно надоело рыться в собственном внутреннем мире, Музафар. Не след человеку в конце задаваться вопросами, на которые он не смог ответить за всю свою жизнь. Прежде чем умереть, я хочу набраться сил, чтобы забыть эти незначащие вопросы. Я хочу, чтобы мы оба умерли мирно, то есть в миг приближения смерти ничего бы не искали, не терзались по мелочам. Я уже говорил тебе о покое. Почему ты тогда отказался меня понимать? Почему, чувствуя приближение смерти, люди всегда задаются мыслью о прошлом? Я хочу умереть, не оглядываясь вспять.

— Потому что, оглядываясь вспять, ты видишь там Сарьясов, — выпалил я. — И тебе страшно. Ты хочешь, чтобы между нами возникла дружба, основанная на пренебрежении прошлым, на незнании и забвении. Ты, как и все правители, хочешь сжечь свои тайны, чтобы никто не копался в них после твоей смерти. Ты, как все правители и все пророки, хочешь изгнать людей из своих мыслей. Якуб, наши с тобой пути разошлись. Мне жаль, друг, что я не смог разделить твой путь, но после двадцати одного года в заключении я не в силах пренебрегать людьми. Ты хочешь, чтобы мы оба стерли людей из памяти. Ты живешь, чтобы их забывать, я — чтобы возвращать к жизни память о них. У нас с тобою разные пути.

Он, видимо, ждал таких слов.

— Живы они или мертвы, помним мы их или нет, нам не сойтись мыслями, у нас с ними нет общности. Их сердца наполняли безразличие и презрение, отвращение и пренебрежение, ненависть и апатия. Мне приходилось их игнорировать. У меня не было выбора. — Это он произнес таким странным тоном, что я не смог распознать его истинных чувств. В голосе его одновременно звучали и высокомерие, и сожаление. — Я знал, что ты будешь их искать. В тот день, когда ты задал вопрос про Сарьяс-и Субхдама, я сразу понял, что у нас нет общего будущего. Я знал, что рано или поздно ты отыщешь дорогу, которая приведет тебя к Са-и Джалал-и Шамсу. Будь он проклят за то, что раскрыл тебе эту тайну!

Когда он упомянул имя Са-и Джалал-и Шамса, я понял: он хочет рассказать мне историю, которую долгие годы хранил в тайне. Печальным старческим голосом он произнес:

— У тебя теперь два стеклянных граната, а у меня ни одного.

Он подошел к окнам, раздернул шторы. Комнату наполнила вечерняя тишина. Он плотнее завернулся в одеяло и сел на черный кожаный диван у окна.

— Стеклянных гранатов было три, все изготовлены одной рукой. Некий отец сделал их для своих сыновей. Ремесленник, подлинный художник, чрезвычайно искусный. Все его сыновья были пешмерга, все трое приняли мученичество во время бомбардировки, устроенной иракским режимом. Я находился в деревушке на севере, собирал наши силы. Это было в первые дни революции. Тела всех троих мучеников привезли в деревню и положили в мечети. Отец их пришел поздно вечером — дряхлый старик, и он не принес ничего, кроме трех гранатов. Увидев меня, он обнял меня за шею, поклонился, поцеловал мне руки. Гибель сыновей не лишила его стержня. Его мучило то, что он не успел отдать им гранаты. Он сказал мне: «Эти три брата никогда не разлучались. Всегда были вместе: в школе, в играх, в университете. Они всё делали вместе и, став пешмерга, продолжали держаться за руки. Однажды они прислали мне в мастерскую весточку, что, мол, вождь революции приказал им разлучиться: ради дела революции они должны отправиться в разные районы и служить родине в разных подразделениях. Они попросили меня изготовить что-то, что они могли бы забрать с собой и на что бы смотрели, когда будут тосковать, — вещь, которая всколыхнула бы братские чувства и сохранила связь между ними». Столько лет прошло, Музафар-и Субхдам, а лицо старика все стоит у меня перед глазами, его печальный голос все звучит у меня в ушах. Мы с ним шли рядом в тумане. Вместо того чтобы продолжить рассказ про сыновей, он заговорил о том, что могло бы объединить нас всех. Туман был густым, но я по сей день помню его слова. С невыразимой печалью опустил он руки мне на плечи и сказал: «Я изготовил для них эти гранаты. — Он пошарил в карманах и вытащил три стеклянных граната. — Эти гранаты так до них и не дошли. Вождь, возьми их себе, возьми эти гранаты, чтобы было чему нас всех связывать, меня с тобой, а моих сыновей с теми, кто рождается прямо сейчас; пусть они свяжут сегодня и завтра. Они должны были попасть в руки моих сыновей, но этого уже не случится. Отдай их тем, кто не должен забывать друг о друге. Таков мой единственный дар революции».

В ту же ночь я спрятал три граната там, где их не смог бы отыскать никто. Сыновьям старика они уже не понадобятся. Они предназначены для жизни, для живых. Клянусь Аллахом, Музафар, я помню все так, будто это было вчера — темные ночи в разгар революции, когда я шел и доставал гранаты, чтобы на них посмотреть. Все наши пешмерга готовы были пожертвовать собой. Они поклялись умереть. Эти гранаты надежды я получил из рук старика, который хотел, чтобы память о его сыновьях жила вечно. Я не хотел отдавать гранаты тому, кому скоро суждено умереть, погибнуть в бою. Я хотел отдать их тем, у кого вся жизнь впереди. Но в моем окружении не было никого, кому не грозила бы смерть! Я не мог никому открыть подлинное значение этих гранатов: символов вечного братства трех мужчин, которые никогда не расстанутся. О, Музафар-и Субхдам, я не хуже твоего знаю: нет ничего мучительнее, чем потерять чей-то след. В ту ночь, когда Сарьясы появились на свет, они будто бы специально родились для этих трех гранатов. Понимаешь меня? Гранаты как будто бы изготовили именно для них.

Я прервал его:

— Но в результате ты отдал гранаты детям, которых потерял, — а они тебя; ты потерял их след, они потеряли след друг друга.

— Помолчи! — Он повысил голос. — Помолчи, Музафар-и Субхдам. Дай мне рассказать тебе начало истории. Я единственный на земле, кому оно известно. Не порти мне миг, которого я ждал всю свою жизнь. — Он помолчал, выпил воды, набрал в грудь побольше воздуха и продолжил: — Ты прекрасно знаешь, что ты отец одного из Сарьясов, но только одного. Полагаю, ты даже не задумывался, кто отец двух других. Меня не обманешь. Я уверен: ты никогда не задавался вопросом, какой бессердечный человек способен бросить двоих сыновей на произвол жизненных бурь. Не задавался, потому что считал, что никогда не узнаешь ответа, и даже если у тебя возникали подозрения, ты не мог их подтвердить. А я скажу тебе правду: двое других — мои сыновья, мои незаконнорожденные дети. Теперь ты понял? Незаконнорожденные дети тех темных революционных ночей, которые я провел в объятиях разных женщин в высокогорных деревнях. Не будь этих женщин, революция стала бы моей погибелью, — ты как думаешь, что позволяло мне оставаться живым в горах? Дыхание во мне поддерживали те ночи, когда я тайно покидал базу, и никто не знал, куда я направляюсь. Ночи, в которые — неважно, в какой части страны я оказывался, в какой деревне, — всегда находилась женщина, готовая со мной переспать. В противном случае я потерпел бы поражение.

Он говорил, а вокруг стояла полная тишина. Слова его явно шли от сердца. Никакого движения: воздух неподвижен, занавески обвисли, даже цветы и листья в вазах затаили дыхание. Он не лгал. Он будто бы отдал приказ, чтобы мир замер, чтобы в тот вечер не звучало ничего, кроме правды — правды, которая вернет покой в его душу и его мир. Тяжело закашлявшись, он вскинул руку, словно недужный фараон.

— Они были моими сыновьями, моей кровью, плодами темных ночей, о которых ведомо было только мне, Аллаху и моей любовнице. Др сегодня никто не проник в их тайну. Слушай, Музафар-и Субхдам, и не грусти: почти все их тайны уйдут со мною в могилу. Без тайн жизнь превратилась бы в гигантскую бойню, семьи бы разрушались, армии терпели поражение, люди покрывали себя позором. Я всю жизнь боготворил тайны, всегда. Всегда. Едва ли не главными моими тайнами были два Сарьяса. Я их отец. Мать их была вдовой крестьянина. Я знал, что от наших с ней встреч могут появиться дети, двое незаконнорожденных сыновей, которых я совсем не хотел приводить в этот мир. Так оно всегда, таковы все революции. Из их чрева неизменно появляются никому не нужные дети. Мать их умерла в родах. Я был ее единственной повитухой. Я отнес ее в пещеру высоко в горах, поближе к Богу, подальше от земли, чтобы никто не проведал про этих детей. Появись хоть единственный свидетель, я вынужден был бы оставить революцию и уступить место вождя тем, кто и так тянул руки к моему горлу. Мне пришлось бы бросить мой народ, а его без меня разбил бы паралич. Слушай, Музафар, слушай тайну, которой двадцать один год от роду. Глубокой ночью я отнес эту женщину в дальнюю пещеру, подальше от своих соперников и от когтей ее родни. Потому что я ее любил. В противном случае бросил бы умирать. Но я ее не бросил, пока она не разрешилась двумя мальчиками при свете чадящей керосиновой лампы. Она умерла в муках. Музафар, друг мой, я прошу, пойми меня. Пойми, какой страх и боль терзали меня в ту ночь. Представь себе, что на руках у тебя два младенца, причем незаконнорожденных, и мертвая женщина, а сам ты весь пропитан кровью и страхом. Я запеленал новорожденных и похоронил их мать в пещере, которую никто никогда не найдет. Это останется тайной, которую никто никогда не раскроет, подобно великим тайнам этой страны, которые мы складываем в темный ларец, а потом захлопываем крышку. Я предупреждал тебя, я молил тебя не вдумываться в то, что лежит на дне глубокого океана, не доискиваться смысла мифа, который ты никогда не постигнешь. Ты меня не послушал. Пренебрег моими предостережениями. В ту ночь я похоронил свою возлюбленную под звездами, и никто на всей планете этого не заметил. Я попрощался с ней и спустился в долину с двумя младенцами. Ты ведь знаешь, которая это была ночь, да? Ночь ровно через месяц после той, когда мы с тобой попали в западню и попрощались. Твое имя тогда имело определенный вес среди сторонников революции. Я оставил твоего Сарьяса в деревне, в семье сторонников партии.

Никто и подумать не мог, что двое других мои сыновья. Я нес их в ночной тьме, содрогаясь подобно дьяволу — я и был дьяволом. Я не мог просто бросить их среди скал. Они были моими сыновьями, я должен был их узнать, увидеть, осмыслить их существование. Я не мог просто бросить их, оставить у входа в мечеть. Да, все примерно этим и кончилось, но я все замыслил иначе — уверяю тебя, у меня были определенные виды на этих незаконнорожденных детей. Понимаешь? Я не могу изменить эту жизнь. Я вождь, не бог. Вожди могут менять только мечты. Субхдам, ты просто не понимаешь. У этих мальчиков, моих сыновей, были собственные мечты. Нет ничего мучительнее неспособности истолковать мечты собственных сыновей.