Чтение онлайн

Роман, как известно, является атрибутом именно современной литературы как таковой. Внедрение этой литературной формы тесно связано с возникновением модерной культуры и современной социально-политической жизни: в домодерной литературе Ближнего Востока сама концепция романа как крупномасштабного повествования, не носящего исключительно развлекательный характер, но содержащего элементы социальной критики, отсутствовала. Развитие современной курдской литературы как зеркала курдского общества требовало таких произведений. Другие незападные общества в своем развитии также принимали и осваивали эту литературную форму, осознавая ее трансформативные функции. Ведь создание романа означает переосмысление огромного массива индивидуального и коллективного опыта, связанного с построением современного общества, и осознания места индивидуума, который начинает играть все возрастающую собственную роль в отрыве от традиционных коллективных сообществ. Здесь приходит на память, как чуть раньше, на заре модернизации Афганистана в первой половине XX в., ведущий поборник реформ в Кабуле Махмуд Тарзи [74] , даже будучи занятым политической борьбой, дипломатией и придворными интригами, направил особые усилия на популяризацию романа как такового через перевод и написание таких произведений.

Разумеется, роман в курдской литературе появился за несколько десятилетий до Бахтияра Али, когда процессы советской модернизации затронули курдов Кавказа и Араб Шамилов [75] написал и издал в СССР «Курдского пастуха» (1935). Его пример доказывает, что Махмуд Тарзи не ошибался в своей оценке политической значимости романа как жанра: как только «Курдский пастух» был переиздан в Ливане в 1946 г., его после обсуждения на уровне кабинета министров мгновенно запретили в Турции по личному указанию президента Исмета Инёню. Впрочем, жизненный уклад и опыт курдского населения в разных странах сильно отличались, и импульсы советской курдской культуры хоть и долетали до Ближнего Востока, но не могли растормошить гораздо более многочисленное курдское население.

Таким образом, когда в конце 1980-х гг. Бахтияр Али принялся писать в жанре романа, он не шел по накатанной колее и привносил много нового. Первый роман под названием «Смерть второго единственного ребенка» (Margi Taqanay Dwam) увидел свет лишь в 1997 г. Этому способствовали политические события, когда эпоха жесткой политической цензуры ушла после восстания 1991 г. Сразу же после начала восстания Бахтияр вместе с другими писателями начал выпускать журнал «Азади», но им удалось издать всего пять номеров — даже в освобожденном от Саддама Курдистане современная курдская культура сталкивалась с политическими и социальными ограничениями. В 1992 г. Бахтияр Али опубликовал свой первый, почти самиздатовский, сборник стихов. Одновременно он включился в общественную жизнь и в 1992–1994 гг. провел множество панельных дискуссий и семинаров в де-факто полуавтономном курдском регионе [76] , пользуясь определенной свободой слова.

Но эти новообретенные свободы были очень условными — социальные конфликты и насилие, гражданская война 1994–1997 гг. между Демократической партией Курдистана [77] и Патриотическим союзом Курдистана [78] , а также нараставшая нищета продолжили выдавливать из региона его жителей, пускай и менее быстрыми темпами, нежели во времена диктатуры Саддама. После начала гражданской войны между иракскими курдскими партиями в сентябре 1994 г. Бахтияр Али тоже перебирается в Германию, с которой отныне и связана его жизнь. Он продолжает переосмыслять пережитое в жанре романа, но уже рассказывает историю и прошлое курдского народа, социальные, политические и экономические дилеммы, с которыми он сталкивается, опираясь на инструментарий популярного в то время магического реализма.

Почти десять лет потребовалось автору, чтобы переложить на бумагу свою жизнь в 1990-е гг. Роман «Последнее гранатовое дерево» впервые был опубликован на курдском языке (сорани) в 2002 г. Впрочем, он не обрел особой популярности на родине, где общество оставалось под жестким контролем курдских партий, не нуждавшихся в полном намеков на новую коррупцию и тиранию произведении. Все изменилось, лишь когда роман привлек к себе внимание за рубежом, на что ушли еще многие годы. Космополитизм и либерализм автора, наряду с его интеграцией в западноевропейскую литературную среду, позволили сюжетам из Иракского Курдистана оказаться в мейнстриме европейского литературного процесса, когда в 2016 г. два его романа стали, соответственно, первыми курдскими романами, переведенными на Западе: «Гезельнус и сады воображения» (Ghezelnus u Baxekani Xeyal) на английский, а «Последнее гранатовое дерево» — на немецкий. Последний оказался особенно успешным, его перевели еще на четыре языка и отметили престижными западноевропейскими премиями. Швейцарская газета Neue Ziircher Zeitung (NZZ) включила роман Бахтияра Али в список ста лучших книг первой четверти XXI в.

Стоит сказать, что успеху романов способствовали и некоторые внешние факторы. Создание под прикрытием западных государств автономии в Иракском Курдистане вызвало интерес к культуре региона. А последующий коллапс государственных систем в регионе в результате возникновения экстремистских течений, равно как и противоречивые процессы в самом Иракском Курдистане, вызвали вопросы о смыслах политической борьбы. И смыслы эти ищутся людьми не только в политических дискуссиях, но и в творчестве. Потому выход в свет перевода «Последнего гранатового дерева» накануне референдума 2017 г. о независимости Иракского Курдистана вовсе не случаен, а отражает интерес Запада к курдской интерпретации событий.

Разочарование в модернизации и вроде бы рациональных политических устремлениях (пресловутый «конец истории» как мнимый провал всех поисков альтернативы существующему к концу XX в.) способствовало и сохранению популярности магического реализма на глобальном уровне. Ведь если после десятилетий борьбы результатом становится лишь новая коррумпированная тирания, созданная бывшими борцами за свободу, — не лучше ли оставить тщетные усилия найти рациональный выход и вместо того искать магическое в том, что у нас есть, ту самую «чудесную реальность»? В этом смысле «Последнее гранатовое дерево» выглядит и как художественное произведение, и как документ эпохи. Впрочем, все выдающиеся литературные произведения сочетают в себе множество граней.

Каждый волен сам выбирать, как воспринимать роман. Он никого не обличает, он просто выводит порой абсурдную реальность в другие измерения, сохраняя при этом возможность дешифровки повествования и как социально-политической критики, и как сугубо эстетического творения. Перевод сохранил все особенности оригинала в возможности множественного восприятия и трактовки. Переводчику Александре Глебовской пришлось решить в связи с этим непростую задачу, учитывая глубину сюжета и настойчивый отказ автора от упрощения сюжета до уровня рациональных причинно-следственных связей в пользу сохранения жизненной неопределенности и непредсказуемости. Говоря о рафинированной и витиеватой композиции романа, знакомый курдский интеллектуал-земляк Бахтияра Али из Сулеймании заметил, что сам автор открыто настаивает: «Я не должен спускаться на уровень читателя, пусть читатель поднимается до моего уровня».

В политическом смысле роман затрагивает многоплановую проблему. Вчерашние революционеры становятся тиранами будущего. Те, кто находится между ними, — солдаты (курдские пешмерга [79] ) и простой народ, вся социальная структура общества и его экономические основы — страдают от политической грызни и алчности вождей. Повествование ведется от первого лица бывшего бойца пешмерга Музафар-и Субхдама, который начинает свой рассказ в роли пленника. Он освобождается из тюрьмы, где провел двадцать один год. Однако вместо того, чтобы обрести свободу, он оказывается в роскошном особняке, окруженном густым лесом, где вскоре узнает, что его старый друг детства Якуб-и Снавбар намерен держать его в заложниках, чтобы они могли вместе состариться вдали от мира, охваченного разрухой и болезнями. Много лет назад, когда они оба были молодыми бойцами пешмерга, мечтавшими о светлом будущем для курдского народа, Музафар пожертвовал своей свободой, чтобы друг избежал наказания.

Музафар возвращается тогда, когда о нем почти никто не помнит, считая его погибшим, в то время как Якуб сколотил огромное состояние и обрел власть. Раны Якуба, нанесенные конфликтами и коррупцией, глубоки, и он видит в Музафаре чистую душу, присутствие которой в конце концов должно очистить его от грехов. Однако наш герой не хочет менять одну тюрьму на другую, преследуя единственную цель — он хочет узнать, что случилось с его маленьким сыном, которого он был вынужден оставить, когда его схватили много лет назад. Отправившись в заключение, Музафар просил Якуба только об одной услуге: позаботиться о дорогом ему человеке.

Опытный рассказчик, Музафар сплетает историю своих поисков с историями других персонажей, с которыми он знакомится в пути. Всякий раз, когда он спрашивает о своем сыне, ему отвечают, что тот умер, но никто не может или не хочет сказать, как и когда это произошло. Музафару снова и снова советуют не искать ответов, принять правду и жить дальше. Но на протяжении всех лет, которые он провел в заключении, позволив всем остальным воспоминаниям улетучиться, его поддерживала лишь мысль о том, что где-то на земле есть человек по имени Сарьяс-и Субхдам — его сын.