Чтение онлайн

Казалось, он обращается к собственной тени в пустой комнате. Он утер губы и продолжил:

— Давай я расскажу тебе историю в другом порядке. Они тогда все знали, что после тебя остался сын, что на момент пленения ты только что стал отцом. Они знали, что мальчика зовут Сарьяс — у него необычное имя и необычный отец. Когда я стоял, дрожа на ветру, в глубине моего сердца раздался голос: этот младенец, лишенный семьи, так же одинок, как и двое моих новорожденных мальчиков. У всех троих нет матери, все они лишены отца, все они совершенно бесприютны в этом мире. Скажи, Музафар, что могли мы — отряд горцев — для них сделать? — Он глубоко вздохнул и выкрикнул: — Позор мне! Я придумал единственный способ их спасти: дать всем троим одно и то же имя, чтобы тайна их не затерялась среди иных тайн, а попросту исчезла бы навсегда. Сам я потеряю их след, но связывающая нас всех нить не порвется. Мне было очень жаль, что у меня нет иного выхода. Позор мне!

К этому моменту он уже плакал навзрыд.

— Я не думал, что выживу и смогу их спасти. Им предстояло спасаться самостоятельно. В ту ночь, когда я достал стеклянные гранаты, заседлал коня и отправился к Са-и Джалал-и Шамсу, я прекрасно знал, что ни ты, ни я не сможем их спасти: это не в наших силах.

Он слегка успокоился.

— Пусть тебя, Музафар-и Субхдам, не пугают мои крики и стоны. Мне та история и сейчас кажется невыносимым кошмаром. Все трое были одним. Нужно было дать им одно и то же имя, причем твое, чтобы если им когда-то захочется чем-то гордиться, они могли бы гордиться тобой. Всех их нужно было назвать Сарьясами и увезти в три разные стороны, чтобы они жили в трех разных краях и звались не ублюдками, а сыновьями Музафар-и Субхдама. Три их разных истории на самом деле были одной. Я должен был убедиться, что никто не проникнет в их тайну. Будь проклят тот, кто первым отправился раскрывать эти тайны. Горе ему, и да поразит его смерть. Всемогущий Аллах, я должен был их разделить, чтобы меня не вывели на чистую воду, и если бы кто спросил, кто такой Сарьяс, мне не было бы нужды упоминать собственных незаконнорожденных сыновей, а вместо этого я назвал бы имя узника, который даже в темнице мужественно сражается с оккупантами. Ни единая душа в мире не знала, что на свете существуют три Сарьяса, ни единая, кроме нас с Са-и Джалал-и Шамсом. У меня была мечта, Музафар-и Субхдам. Свидетелями истины должны были стать стеклянные гранаты и имена мальчиков. Им всем дали одно и то же имя, чтобы они смогли понять: они — один человек, одно создание, всем им выпали одни и те же страдания, все они вырастут в одном аду, познав одно и то же злосчастье. Они должны были знать, что для меня все они одинаковы, как будто все они мои сыновья. Я уже знал, что им предстоит расти без тебя и без меня, что мы никогда не воссоединимся. Музафар, ты, почитай, умер, но они трое в один прекрасный день должны были узнать, что для меня все они одинаковы, что все трое вырастут, проживут жизнь и умрут в мире, которым я правлю. — Он умолк ненадолго, потом добавил: — Их судьбы сложились похожим образом. Дав им разные имена, я бы солгал.

Повисло долгое молчание, а потом я спросил:

— Ты бы действительно солгал или просто решил использовать имя Сарьяс, чтобы скрыть свою вину?

Он встретился со мной взглядом и ответил:

— Это никак не меняло того факта, что они братья. Нужно было дать им что-то общее, установить между ними связь. Я их разлучил, но счел себя обязанным дать им в руки нить, которая в будущем позволила бы им отыскать друг друга. Все дальнейшее произошло не по моей вине. Я с этим ничего не мог поделать. Ты хоть представляешь, что бы случилось, если бы мы предъявили миру своих незаконных сыновей? Представляешь? Мне бы пришел конец, а со мною конец пришел бы и родине.

Этого я уже не вынес.

— Скажи мне, Якуб-и Снавбар, а ты хоть пытался их отыскать после победы революции? Ты знал, что с ними сталось после восстания?

— Ответ на этот вопрос мне неведом, и дать его мне не по силам, — произнес он, покачав головой. — Я всю свою жизнь пытался это выяснить, но тщетно. Ты не знаешь, каково мне было. Не знаешь — и все. Я потерял их след в разгар революции. А снова отыскал только много лет спустя, и на тот момент в моей жизни было слишком много осложнений. Я нашел их только тогда, когда уже утратил навеки. Слишком высокая стена выросла между нами.

Он бросил на меня подозрительный взгляд.

— Три этих выблядка, рожденные в темные ночи революции, не мои сыновья и не твои. Они дети тех времен, дети тех окаянных дней. — Разгневавшись, он встал во весь рост и выкрикнул: — Я мог бы вырастить их как царских отпрысков, Музафар! Отослать их в далекую даль, в счастливую жизнь в другой стране, но какой же вселенской ложью это бы стало, каким предательством! Послушай, ведь и я тоже чист. Чище любой чистоты!

От его напора у меня дрожь прошла по спине.

— Я не ищу виноватых, Якуб, — произнес я тихо. — Я ищу Сарьяс-и Субхдама.

Он не дал мне договорить, оборвал, как обычно. Обхватил меня рукой за плечи и заявил:

— Будь ты на моем месте, ты бы тоже не стал вмешиваться в их жизни, создавать для них новую подложную биографию. Они родились здесь и должны были жить так, как требовали времена. Они ушли от нас, так и не осуществив свои мечты. — Помолчав, он снова подошел к дивану, сел. Подпер голову руками, устремил взгляд вдаль. — Пока они были маленькими, я держал их в поле зрения. Знал, где они находятся, как живут, кто ими занимается. Получал о каждом известия, но в их жизнь не вмешивался. А потом мир вдруг перевернулся. Разразились катастрофы, и жизнь покатилась в направлении, которого уже не изменишь. В те годы мы потерпели поражение. Однажды утром проснулись и поняли, что над головой у нас остался лишь крошечный клочок неба. Мы бежали, перепрыгивая через кости друзей, тогда-то я и потерял Сарьясов из виду. Их, как и сотни тысяч других, ввергло в безжалостный водоворот, и мне не удалось отыскать их снова. После случившегося ни один из нас не остался прежним, как вот земля, поля и сады не смогли оправиться от потрясений. Тогда любое расставание становилось расставанием навсегда. Если ты покидал какое-то место, оно навек оставалось в прошлом. Скажи, Музафар-и Субхдам, что я должен был искать? Я не узнавал даже землю у себя под ногами. Передо мной простиралось море трупов. А к тому времени, как началась новая эпоха, их жизни уже отлились в конечную форму.

Он откинулся на спинку, и по лицу его будто скользнул призрак какого-то счастливого воспоминания.

— По возвращении первым я отыскал искалеченного, изуродованного Сарьяса. Са-и Джалал-и Шамс обнаружил его в какой-то деревне. Однажды ночью мы отправились его навестить. Он оказался одним из многих обгоревших детей, нас он не признал. Я не стал ему открывать, что я его отец, потому что это ни к чему бы не привело. Не был я его отцом, как и никто другой. Он был сыном того пожара, и пламя все еще тлело в его сердце; родней его стали другие дети, упавшие в этот огненный омут. В жизни настает момент, когда нам уже не под силу о ком-то заботиться. Мы с ним ничего не могли сделать друг для друга. Мне показалось: чем ближе я подхожу к этим детям, тем дальше они отодвигаются. Чем настойчивее я протягивал к ним руки, тем отвратительнее им казался. Они были не единственными. Эти трое ничем не отличались от других. Никогда нам с ними не обрести ни общей почвы, ни единомыслия.

Друзья, соратники по изгнанию, с которыми делю я нынче этот океан! В тот миг, когда он произнес, что не может вырвать Сарьясов из их миров и окружения, у меня возникло странное чувство, которое я испытывал и раньше. Я слышал не только голос Якуб-и Снавбара. Стоявший напротив меня человек был не просто Якубом, он был мной, но в ином обличии. Голос его был моим голосом, только звучавшим из чужих уст. Я слушал его в изумлении. Аллах великий, я и он стали одним человеком, но разорванным надвое.

Да, я был совершенно уверен в том, что, если бы мне выпало пройти его путь, я поступил бы так же, как и он. Я бы тоже дал им всем имя Сарьяс, вручил каждому по стеклянному гранату, отправил по трем разным стезям и напутствовал бы так: «Ступайте и живите». Я знаю, что мог сделать много другого: расплакаться у них на глазах, рассказать о своей к ним любви. Попросить их добавить меня к их обетам, но все равно осталась бы одна фундаментальная вещь, которую уже не изменишь: между ними и миром по-прежнему стояла бы стена. Она отсекала их от всего — стена, через которую Якуб-и Снавбар не мог, по его собственным заверениям, перелезть, которую я упрямо пытаюсь преодолеть и поныне.

Друзья, мы едины перед лицом шторма, общих надежд и печалей. Меня тогда поразило необъяснимое сходство между нами: спутанный клубок взаимных подобий. Чем больше он говорил, тем невозвратнее я лишался дара речи, потому что слышал свой собственный голос. И то было нечто более сильное, чем различие двух наших душ. Сходство состояло в том, что мы были двумя половинками одного человека, двумя тенями, отброшенными одним и тем же телом в двух разных направлениях. В этой жизни мы двигались двумя совершенно разными путями, но оба пришли к заключению, что наших детей от нас отделяет огромное расстояние — расстояние, которое я, несмотря на все свои слабости, отчаянно пытался преодолеть, а он, несмотря на всю свою силу, считал непреодолимым. Нет, ни он, ни я не смогли стать отцами.

Я стоял перед ним, вслушиваясь в его стоны и вскрики, и видел в них то же бремя, которое нес всю свою жизнь. Когда мы обнялись, мне показалось, что я сжал в объятиях тень самого себя. Я замер на миг, и в голове пронеслась душераздирающая мысль. Жизнь в уединении, о которой он так мечтал, была лишь одной из многих клятв, которые мы могли дать друг другу, но не дали. Она была лишь мечтой — сном из тех, которые снились под гранатовым деревом. Он и я были одним человеком, разлученным с самим собою, как вот Сарьясы были одним человеком, разделенным натрое.