Чтение онлайн

Точно человек, который боится звезд, облаков, деревьев и даже собственного бокала, Шамс произнес вполголоса:

— Вождь. Наш вождь Якуб-и Снавбар.

Мне хотелось вытянуть из него еще хоть что-то, проникнуть в сердце его тайны, но он закрылся окончательно. Мне нужно было, пока не поздно, докопаться до сути, но он напился до помрачения ума, встал из-за стола и отправился в постель с божественной гурией, которая нас обслуживала, бабочкой порхая вокруг.

— Са-и Джалал-и Шамс, освети мне путь, — попросил я. — Ты веришь в вино, свечи и любовь. Поклянись всеми тремя и открой, где находится Сарьяс Последний.

Он поднялся — как будто я страшно его утомил, как будто он не ждал, что рассказ о детях окажется таким мучительным, как будто вино утратило способность его пьянить, а он утратил способность спать. Тело его напряглось. В мерцании свечей он возвышался надо мной, точно древняя статуя. Он произнес:

— Он там. В доме для обгоревших детей, вместе со своими братьями. Ступай, Музафар-и Субхдам.

Ступай, повидайся с моим сыном Мужда-и Шамсом — его еще называют Са-и Муждой. Он держит антикварную лавку на базаре. Он отведет тебя к Сарьяс-и Субхдаму.

Он снова сел и прекрасным каллиграфическим почерком — я никогда такого не видел — написал письмо.

— Все, что тебе понадобится, это передать ему это письмо, показать стеклянный гранат и назвать себя. Но, Музафар-и Субхдам, запомни одну вещь: никакая любовь не залечит раны этих детей.

Я дрожал, выходя из виноградника; не припомню другой такой же холодной ночи. Я будто тонул в некой бездонной тайне. И с нетерпением ждал утра, которое без всяческого милосердия привело меня на это судно.

В тот день, когда Мухаммад-и Дилшуша унесло потоком, он направлялся на встречу с Са-и Мужда-и Шамсом. Тот вечер мог стать крайне значимым в деле поиска связей между Сарьясами, вот только Мухаммада и стеклянный гранат подстерегла любовь, спутав все планы. Сердце Мухаммада разбилось от любви, не оставив ему времени воспротивиться потоку и докопаться до сути этой истории.

Нет, я не пытаюсь посеять в вас зерна сомнения и намекнуть, что Мухаммад-и Дилшуша убили, в чем меня пытался убедить Сарьяс Второй, потому что я хочу жить среди обломков его любви, а не загадок его погибели. В тот странный холодный и бурный вечер историю Сарьясов вынесло к этому океану. Видите ли, любая история — это ручей, который рано или поздно впадает в бескрайнее море из тысяч других повествований. И если рассказчик погибнет в пути, на его место должен встать новый и вести рассказ дальше, от одной реки к другой, до самого моря. Так оно вышло и с этой историей. Я завершаю странствие, которое прервалось для Мухаммад-и Дилшуша в тот непогожий вечер.

Когда я вышел от Са-и Джалал-и Шамса, стояла непроглядная ночь — казалось, сама жизнь тяжело занедужила. Мне чудилось, что с другого конца мира меня окликает голос:

— Вот и все; жизнь приняла окончательную форму, и не осталось в ней больше места для соображений, сомнений и изменений.

Я двинулся назад в деревню, как будто в никуда, и очень удивился, обнаружив, что во тьме меня поджидают сестры в белом. История Сарьясов была для них смертной мукой. Они ужасно боялись того дня, когда явятся сотни Сарьясов, когда целая армия сироток со стеклянными гранатами вольется в мою жизнь. Они боялись, что по городам и деревням тайно бродят тысячи детей, у которых такое же прошлое, как и у Сарьясов. Они боялись, что я утрачу почву под ногами и уйду с головой в смертоносные зыбучие пески.

Точно два могущественных ангела, дожидались они меня на большом валуне при дороге. Я обнял обеих. Пока темный путь вел нас к дому, я рассказал про странную встречу с Са-и Джалалем, поведал, что существует еще один Сарьяс, в другом теле, что он где-то здесь, в городе. На тот момент про Сарьяса Последнего я знал только то, что почерпнул из нескольких невнятных фраз Са-и Джалаля. Не забывайте, кстати, что именем Сарьяс Последний я нарек ребенка, побывавшего в аду и вернувшегося обратно, хотя ныне и не думаю о нем как о последнем Сарьясе мира, скорее как о последнем, вошедшем в мою жизнь.

От волнения я в ту ночь говорил без умолку, тем самым пытаясь облегчить свою боль. Я говорил о единстве людей, что «Сарьяс» — просто другое слово для обозначения человека. Говорил, что неважно, в какую форму выльется история Сарьясов, какое у нее будет продолжение, — она останется историей множества беззащитных людей, попавших в бурю. Я давно уже перестал искать конкретного человека. Жизнь его слилась с жизнями тысяч других, потому что я знал: отделить Сарьясов друг от друга — то же самое, что их убить и лишить их жизнь смысла.

Ах, друзья мои, вы, возможно, все это видите иначе, вы же всю жизнь прожили на родине. Я же много лет провел в пустыне, год за годом глядя все на один и тот же пейзаж. Бескрайнее море песка поведало мне о взаимозависимости всего в природе и указало на связь между человеком, животными и Богом — а заодно научило тому, что все в жизни едино. Окидывая взглядом свою собственную жизнь, вы можете сказать себе: «Это моя жизнь», но если человек вернулся после двадцати одного года в отсутствии, если он остановится и оглядится, он не сможет сказать каждому из вас: «Это твоя жизнь». Жизнь едина: ваши жизни, наши жизни — одно целое.

Я не мог вычленить какого-то одного Сарьяса. Со всей ответственностью заявляю вам нынче, что после долгих поисков Сарьяс-и Субхдама я так и не нашел подлинного Сарьяса — мальчика, чей образ отпечатался у меня в памяти. Зато я увидел целый мир, в котором он затерялся. Вернувшись после визита к Са-и Джалал-и Шамсу, я до поздней ночи разговаривал с сестрами в белом — пылая энтузиазмом дервиша, который беседует с Аллахом. Я им поведал, что Сарьяс — это другое имя человека, безбожного человека, который был сожжен и воскрес здесь, на земле, а теперь его раз за разом изгоняют, а он все возвращается. Сестры в белом взволновались и впали в отчаяние, и я не мог этого понять.

Я воздел во тьме руки и обратился к ним:

— Лала моя, Шаша моя [66] , чему быть, того не миновать, пусть жизнь идет своим чередом. Пусть поиски приведут меня в пустыню и ненастье, в темные башни из слоновой кости, к далекой двери, от которой у людей нет ключа. Что вы тревожитесь обо мне? Моя задача — прочесать в его поисках все моря. Я знаю, вы сейчас спросите, которого Сарьяса я стану разыскивать, что в нем такого особенного, что я готов, подобно безумцу, ради него отдаться на волю волн. Не знаю — возможно, эти мальчики лишь бессчастные души, снизанные вместе сатаной, каждый ведет к следующему. Я готов пройти столько, сколько получится. Я буду следовать по этому пути, пока разум мой в состоянии сладить с этим окаянным сумбуром, и неважно, кто ведет меня за руку, Бог или дьявол.

На следующий день я взял у сестер в белом на время стеклянный гранат и отправился к молодому антиквару Са-и Мужда-и Шамсу. Он ничем не походил на старца, которого я видел в горах. Восседал в просторном кабинете и говорил с самоуверенностью, какую я видел только у политиков, иногда выступавших, сидя за своими столами, по местному телевидению. Голос у него был хрипловатый, в нос — как будто он обращался к женщинам и хотел произвести на них впечатление. Я протянул ему письмо от отца и стеклянный гранат. Он открыл поместительный сейф, стоявший рядом с письменным столом, и достал другой гранат, почти такой же.