Чтение онлайн

Безмолвно их сравнив, он произнес:

— Я за ним присматриваю по просьбе отца. Он нам не родня. Ими занимается иностранная организация. — Он посмотрел на меня. — Вы знаете, в каком он состоянии? Вы его видели? Вам известно, как он теперь выглядит?

— Нет, — ответил я. — Откуда? Я его еще не видел.

Он потянулся к ключам от машины.

— Поехали.

Он отвез меня к большому зданию в новом районе города.

— Сам я, господин, его не знаю, — сказал он по дороге, покачивая головой. — По просьбе Са-и Джалаля я делал для него все возможное. Нашел организацию, которая занимается парализованными и искалеченными детьми. Возможно, его увезут в Европу. Врач сказал мне, что его случаем заинтересовались какие-то ученые. Я уже давно прошу отца во все это не соваться, но он стоит на своем. Хочу вам еще раз повторить, господин: все, что я для него делал, я делал только ради Са-и Джалаля.

Он высадил меня из машины в тот жаркий и пыльный день, и больше я его никогда не видел. Да, то была моя единственная встреча с Са-и Мужда-и Шамсом, человеком, который должен был отвести Мухаммад-и Дилшуша к Сарьясу Последнему. Но из нашего разговора стало ясно, что он ничего не знает про Мухаммада и не слышал истории других Сарьясов. Он сказал:

— Времени мне хватает только на собственную жизнь. Я много лет добиваюсь у Са-и Джалал-и Шамса: «Что это за стеклянный гранат? Давай я его выброшу. Мой сейф не помойка». Но он каждый раз, приезжая в гости, просит открыть сейф и показать ему гранат, а потом плачет. Я его каждый раз спрашиваю: «Пап, да что это за штука? Каких времен? Это не антиквариат. Зачем он мне сдался?» Только зря место переводить! А он каждый раз наказывает его не выбрасывать, мол, когда-то через него откроется великая тайна.

Стоя у того здания, он передал мне гранат и сказал:

— Я его хранил долгие годы. Теперь он ваш. Когда увидите Са-и Джалал-и Шамса, скажите, что я передал его вам в надежные руки — пусть не думает, что я его подвел.

Я успокоил его:

— Не переживайте. Я все так и сделаю.

Он выпустил меня из машины и спросил, забрать ли меня потом обратно.

— Вы очень любезны, но не надо. Мне ведомы все дороги в мире.

Не знаю, почему он не стал заходить внутрь, — наверное, ему невмочь было вступать в мир детей, которые там жили. Не из тех он был, кто позволяет земным невзгодам испортить себе жизнь. Отъезжая, он довольно безразлично мне погудел на прощание и скоро скрылся вдали.

Дом для подростков-инвалидов построила иностранная организация. Не могу вам точно сказать, сколько там было комнат, но складывалось впечатление, что нет конца извилистым коридорам, просторным холлам и палатам. Снаружи казалось, что это обычное здание, внутри же оно тянулось до края вселенной. И скажу я вам, друзья мои, что до конца не забуду того душераздирающего странствия по коридорам, кабинетам и палатам.

В палатах лежали молодые люди, изуродованные и изувеченные. Мальчишки без рук, без ног, странные существа, каких больше нигде не увидишь. Мальчишки, которых расчленили, а потом неумело сшили заново. Судя по всему, палаты делились по медицинским показаниям пациентов. В начале череда длинных палат, где лежали юноши совсем без ног — они передвигались, подтягиваясь на руках. Некоторые находились в одеялах, превращенных в гамаки, и покачивались в воздухе. Другие будто бы свисали с костылей, а некоторые спали под железными койками, бросив рядом тарелки и поглядывая на проходивших мимо.

Рядом было отделение для безруких. Невероятное зрелище: сотни юношей без рук, тарелки они держали в зубах, подносы несли на головах, шествуя по коридору, будто участники долгой безмолвной гонки.

Я переходил из палаты в палату, в нос мне шибало запахами этого страшного мира. Я гадал, как в одно здание может вместиться столько страданий: тысячи детей и юношей-инвалидов, которые безмолвно перемещались туда-сюда с полным равнодушием к окружающему. Я не припомню другого такого же тихого места в мире: почти ни звука. Переговаривались они пугливым шепотом, а если им задавали вопрос, отвечали приглушенно, почти неслышно.

В отделении для слепых меня встретило серое спокойствие, как будто из-за неспособности видеть все картины и цвета полностью выцвели. В отделении для глухих царило молчание, какое я помню только в пустыне. Еще в одном отделении я увидел молодых людей, тела которых, казалось, развалились на части, а потом были собраны заново — этакий коллаж конечностей, приставленных одна к другой. Можно было подумать, что голова одного крепится к телу другого, глаза одного пересажены в голову другого, нос пришит на чужое лицо — как будто их не только порвало на куски, но еще и перемешало, прежний комплект уже не составишь. Их будто бы собрали из тысяч ошметков других людей.

— Знает кто Сарьяс-и Субхдама? — спрашивал я, обходя коридоры, кабинеты и палаты.

— Не знаем, — откликался тихий голос, и всякий раз невозможно было определить, кто говорит, откуда донеслась фраза. Я оглядывался, чтобы это выяснить, но на меня никто не смотрел.

В результате я обнаружил Сарьяс-и Субхдама в самом конце коридора, в отделении «Дети пламени», где находились мальчишки, получившие ожоги во время войны. Я встал у двери и громко произнес:

— Прошу прощения. Знает ли кто из вас Сарьяс-и Субхдама?

По палате бродил худосочный юноша в майке и кальсонах. Тело его было страшно обожжено. Со стянутого лица смотрели голубые глаза без ресниц и бровей. Он встал передо мной точно призрак, выходец из кошмара, и тихо произнес:

— Вас прислал Са-и Джалал-и Шамс?

Я прошептал ему на ухо:

— Да, он. Меня прислал Са-и Джалал-и Шамс. Это ты — Сарьяс-и Субхдам?

Он взял мои руки в свои и тихонько повел к выходу. Рассказал, что в этих палатах живут дети пламени, сотни молодых людей, чьи тела огонь расплавил будто свечной воск. Тела стекали с кроватей, как резина, которая остыла прежде, чем ее успели влить в форму. Некоторые, похоже, продолжали гореть, потому что, если посмотреть в глаза, там блестели сполохи, а дыхание их было подобно жару из раскаленной печи. В этих палатах гулял горячий ветер, сильнее, чем в пустыне.

Юноша — он, наверное, был в лучшем состоянии, чем другие, — сказал мне:

— Имя мое Астер-и Камил [67] , но меня называют Черной Звездой, потому что лишь я один могу выходить отсюда в самое темное время, после полуночи, чтобы увидеть темные улицы и базары. Знаете, как я получил ожоги? Конечно, не знаете. Это случилось в зеленом пшеничном поле. Я спал под чистым небом с дочерью шейха. Нас подожгли ее родственники. Мне удалось добежать до воды. Она не выбралась и сгорела прямо в поле. — Он говорил необычайно тихим голосом, как будто мы находились в грозной тюрьме, а не в больнице для инвалидов. Обгорел он так сильно, что трудно было себе представить, как он выглядел раньше, но взгляд остался бодрым и искристым.

— Вы знаете, почему здесь так тихо говорят? — осведомился он.

Я ответил отрицательно.

— Сейчас расскажу. Здесь все кричат и стонут. Если шуметь, это мешает врачам и персоналу, которые живут этажом выше. Они однажды пришли и выгнали всех, кто кричал и стонал. Если хочешь тут жить, чтобы у тебя была еда и теплая постель, не вздумай кричать. — Тут он вдруг осекся, посмотрел на меня с подозрением и спросил: — А вы кто такой? Не похожи на человека, который тут уже бывал да и вообще жил в этом городе.

Я без смущения взглянул на него и ответил:

— Я отец Сарьяс-и Субхдама.

Ничего не отразилось в его глазах, как будто он не хотел, чтобы я вглядывался в них слишком пристально, как будто бы знал, что чистота и глубина его взгляда способны выдать тайны его сердца. Он понурился и произнес:

— Я вас раньше никогда не видел. — А потом, будто испугавшись, снова вскинул на меня взгляд. — Сарьяс-и Субхдама отправляют в Европу. Он уже прошел отбор. Увезут через несколько дней. Будут там изучать. Их пятеро едет. Два англичанина их отобрали. — Он снова печально понурился. — Меня не взяли. Им нужны те, кто получил поражение тяжелым оружием. Отбирают тех, у кого ожоги от бомб и химического газа. Один из них потрогал мою голову и сказал: «Этот не подходит». — Он указал на своих друзей: — Нас называют детьми пламени, потому что мы все прошли через огонь. Раньше это отделение называлось «Ад», но однажды приехал поэт и придумал это «Дети пламени». Даже написал длинное стихотворение, его читали по телевизору. Потом приехал и нам тоже прочитал. Очень длинное. Я ничего не помню. — Он помолчал. — А вы знаете, что Сарьяс-и Субхдам не говорит?