Чтение онлайн

— Тебе, птичий ум, таких мыслей не понять.

К последнему гранатовому дереву мира мы всегда ходили все вместе. Поодиночке разрешалось только перед самой смертью. Надим-и Шазада вообще не мог туда без нас добраться, потому что не видел, а дорога по горам была тяжелая, вот и остальные решили, что не будут ходить по одному. Мудрость этих решений только укрепила наши отношения. Надим говорил, бывало, что это священное дерево, а я, набравшись храбрости, добавлял:

— Это дерево наших земных упований.

И они все мне аплодировали, потому что я редко говорил что-то красивое, в основном всякую дерьмовую чушь.

Надиму под этим деревом часто снился его отец. Проснувшись, он рассказывал нам длинные истории про путешествия отца по загробному миру. А потом вставал и отправлялся в странные места и приносил оттуда непонятные слова и истории о фантастических странствиях по дивным городам. Мы никак не могли понять, правда это или нет. Названия нас только озадачивали: Лахор, Занзибар, Язд, Керман и Герат [54] и еще десятки других, которые я уже забыл. Надим искал свое зрение по всему миру. В одном из таких долгих странствий по горам Курдистана, в далеком краю, затерянном среди горных вершин, у источника в крошечной деревушке он познакомился с Са-и Джалал-и Шамсом. Этот человек играет важную роль в загадочной истории Сарьясов.

Да, я понимаю, вы до сих пор не знаете их историю полностью. Не хочу причинять вам боль. Не хочу, чтобы вы отправились в горы, вот только Сарьясом Старшим и мной число Сарьясов не ограничивается. Надим-и Шазада все знает. Все до последней точки. Он сможет вас отвести к Са-и Джалал-и Шамсу, вдруг тот вам поможет.

Хотя большую часть дерьма, из которого состоит жизнь, я уже забыл, последнее гранатовое дерево мира останется со мной навеки. Впервые они отвели меня туда весенним вечером. Мы с Надимом были гостями Мухаммад-и Дилшуша и Сарьяса. Им было на что купить на базаре самые свежие фрукты и лучшие куски мяса. Они очень гордились тем, что знают лучших мясников и бакалейщиков базара.

Но когда мы поднялись на волшебную вершину, я сразу забыл обо всем. Оттуда и земля, и небо выглядели совсем иначе. Это место было больше похоже на сон, чем на явь. Понимаете, о чем я? Увидев его, я долго не мог произнести ни слова. И бандитом, и наемником я много времени проводил в горах и на бескрайних равнинах, вообще на природе, но от красоты этого пика у меня занялось дыхание.

Мухаммад-и Дилшуша обнял меня и спросил:

— Субхдам Младший, знаешь ли ты, почему это место так поражает?

— Нет, — ответил я, — не знаю. Уж поверь мне, Я знаю только, что просто обалдел. У меня не такие шустрые мозги, как у тебя.

Дилшуша призадумался, потом поднял голову и сказал:

— Потому что здесь мы начинаем понимать, что жизнь могла бы быть иной. Последнее гранатовое дерево говорит нам, что мы могли бы жить в ярком и прозрачном мире. Оно дарует великое вдохновение. — Он встал на ноги и, как будто пытаясь докричаться до кого-то вдалеке, завел:

— Вдохновение! Вдохновение! Вдохновение!

Сарьяс Старший возился под деревом — крошил помидоры, делал джаджик [55] , нарезал мясо. Время от времени он прерывал наш разговор — поднимал кусочек и сообщал:

— Во, смотрите, какой отличный шмат мяса.

Надим объявил:

— Это мое дерево, дерево Надим-и Шазада, отец которого много раз становился чемпионом в зорхане [56] . Шах Ирана даровал ему «титул» принца — Шазада, так что имя мое — это дар иранского шаха. Он даровал это имя всей нашей семье. Как рассказывают, с тех пор засуха ни разу не губила наши посевы, а наши коровы давали в три раза больше молока, чем другие.

Я прервал его. Это время от времени приходилось делать, а то бы он болтал, пока не уснет:

— Слушай, слепец паршивый, у меня уже сил нет слушать твою дерьмовую чушь. А от его слов мне одна только радость.

Надим-и Шазада был парнем толстокожим. Не помню, чтобы он на кого-то обижался, в отличие от Мухаммад-и Дилшуша — тот меня доводил до ручки своей ранимостью. Мухаммад обнял Надима и сказал:

— Надим прав. Это дерево трех принцев — но это не только твое дерево, Надим. Оно принадлежит нам всем. Потому что, сажая дерево, отец сажает его не только для своего сына. Настоящий отец сажает его для всех детей мира, для всех, кто придет после него. И принц Насим знал, что самому тебе не добраться к этой вершине, кому-то придется вести тебя за руку. Он наверняка знал, что у того, кто тебя поведет, тоже будет в сердце свое желание. Для Насим-и Шазада было важно, чтобы кто-то постоянно держал тебя за руку. Дерево это он посадил для того, чтобы мы держались за руки и тем самым облегчали друг другу путь. Он посадил это дерево для нас всех. Поэтому я и говорю вам, что это дерево вдохновения: только оно способно вдохновить нас на честное братство.

Гражданская война тогда еще даже не началась, но он произнес, будто прорицатель:

— Настает конец эпохи братства. Пусть все злые деяния достанутся мне, а вас не коснутся. Мирная жизнь и вся эта белиберда — ложь. Мы должны стать друг другу настоящими братьями. И пусть дерево будет свидетелем. Мы должны дать клятву, что всегда будем поддерживать друг друга, что война не сможет нас разлучить — дать клятву, неподвластную смене мест и времен. Потому что нам скоро жить в эпоху, когда братья станут резать друг друга как бешеных собак.

В ту ночь мы вчетвером составили текст клятвы и подписали ее кровью: до конца дней оставаться друзьями и братьями, помогать друг другу до самой смерти, держаться за руки в тяжелые времена — времена войн и невзгод. Аллах свидетель, как же он красиво говорил о смерти. Я много лет провел на войне, среди бойцов, которые постоянно соприкасаются со смертью, но никогда не слышал, чтобы про нее говорили вот так, с чистым восхищением, так красиво.

Мы тогда еще были совсем юными. Не знали, что с нами случится дальше. Сейчас, в этой темной дыре, в заключении, я вам говорю, Музафар-и Субхдам, что это дерево было последним деревом братства в мире. Нет, это не чушь дерьмовая. Вся моя жизнь оказалась дерьмовой чушью, за вычетом этого дерева, которое навсегда останется для меня самым прекрасным и священным из всего, что со мной было. Тогда я еще не понимал глубинного смысла клятвы, которую подписал вместе с тремя своими братьями навек, — мы положили ее в серебряный футляр и предали для сохранности земле под деревом.

В день, когда началась гражданская война, я пришел в «Бурак» в полной экипировке, чувствуя себя последним львом Индии [57] , последним мужчиной. От меня еще пахло порохом — я стрелял из РПГ. В «Бураке» рассказал все свои воинские байки и даже слегка их приукрасил. Дилшуша поглядел на меня с осуждением, которого я никогда не забуду. Однажды ночью, когда мы пили пиво в маленьком баре, он сказал:

— Ты нарушил нашу клятву. Ты нас не уважаешь. Да, именно так. Если мы хотим быть братьями друг другу, мы должны быть братьями и всем остальным и не причинять никому вреда.

Впервые на моей памяти он выглядел таким сердитым и подавленным. Я тогда вообще не понял, что сделал не так. Мухаммад не унимался:

— Как может человек, подписавший пакт братства, идти на войну? Убивать людей, которых даже не знает? По чьему приказу он собирается это делать? По приказу вождей? Так вожди понятия не имеют, что такое братство.

Меня его слова поразили в самое сердце, на следующее утро я вышел из партии и сдал оружие. В первые дни гражданской войны, когда все молились, чтобы она закончилась побыстрее, мы часто ходили к последнему гранатовому дереву и размышляли о жизни. Мы с Сарьясом опускали на землю свои стеклянные гранаты и вглядывались в них. А потом брали их снова и говорили: