Чтение онлайн

В тот день меня при виде этой крепости объял неодолимый страх. Она совсем не походила на тюрьмы, которые я видел раньше, и очень отличалась от той, где я провел столько лет. Худшая тюрьма не та, где жестокие тюремщики, а та, откуда не видно ни земли, ни неба. Ад — это место, где ничто не подстегивает воображение и не заставляет думать. В настоящей тюрьме узников не только держат врозь, но еще и отлучают от всех источников жизни. Даже крошечные трещинки способны подстегнуть тягу к жизни, но тюрьма с совершенно голыми стенами уже не тюрьма: это ад. Сарьяс находился в этой крепости.

Из деревни мы с Икрам-и Кевом выехали ночью на его джипе и отправились на поиски Сарьяса. Путь оказался долгим.

Первым делом мы встретились с одним человеком, мелким уродливым павианом, жизнь которого была в полном раздрае. Он работал охранником и был у Икрама в двойном долгу: тот спас ему жизнь по ходу кровавых революционных битв и добился его примирения с женой — вернул ее в дом после того, как она сбежала с другим мужчиной. Он поехал с нами и показал нам крепость издалека. Всю дорогу он болтал не умолкая.

— Кака Икрам, свет моих очей, я задолжал тебе дважды, — говорил он. — Ни в чем не могу тебе отказать. Всемогущему Аллаху я еще отказать способен, а тебе нет, потому что от тебя мне пользы больше, чем от всех божьих ангелов, вместе взятых. И все равно ты просишь невозможного. Это мне не по силам. Это никому не по силам. Ты не работал в охранном агентстве, поэтому ничего не знаешь. Вождь сам за всем надзирает, а партия вникает во все до мелочей. Я мелкая сошка. Эта тюрьма просто кишит тайнами. В ней скрыто такое, о чем позволено ведать только партии. В этой тюрьме работает мой коллега, я его хорошо знаю, он мой друг. Он ради меня пожертвовал бы собственным сыном, но есть предел, за который не сможет шагнуть даже он. Таким, как ты или я, туда запросто не зайти. Внутрь попасть невозможно. Выбросьте это из головы. Коллега мой может сделать одно: взять магнитофон и пленку, передать их Сарьясу, а потом вынести запись обратно. Молодой человек сидит в одиночке. Запишите все, что хотите ему сказать, на кассету, а он потом сделает то же самое. Проще не получится. Кстати, я наобещал своему другу самого лучшего меда на свете. Он без доброго меда не жилец. Да, он, конечно же, мой друг, очень близкий друг, он за меня готов умереть, но он не позволит нам внести туда магнитофон, если не получит меда, а мне это обойдется в изрядную сумму. О том, чтобы когда-либо повидаться с Сарьясом, можете забыть. Этого не будет.

Звали его Тайфур Паша [41] . Головной убор у него был как у Ататюрка [42] , на пальцах — множество золотых перстней. Во время революции он заправлял тюрьмой одной курдской партии [43] . Потом перешел в службу безопасности, но впоследствии его сняли с должности из-за легкомыслия жены и дурной репутации его семейства. Мне было совершенно не интересно вслушиваться в бесконечную болтовню про его жену Скаллу. Он постоянно повторял, что увидеть Сарьяса нам не удастся, мне от этого делалось все тягостнее. После выхода на свободу я стал нетерпеливым слушателем.

Наконец, когда Икрам на него поднажал, Тайфур согласился представить нас охраннику, который мог бы отвести нас на встречу с Сарьясом. Этого молодого человека звали Идрис-и Хингив [44] , и у него тоже была занятная биография. Почти всю свою жизнь он был медоискателем и обладал выдающейся способностью находить деревья, в которых поселились пчелы. Следуя за музыкой пчелиных крыльев, он в безоглядном упоении перебирался с одной горы на другую, сопровождая пчел от одной купы цветов к другой. А потом настал день, когда он полностью утратил свою способность. Не мог больше отыскать ни одной пчелы. С ним осталась лишь необычайная любовь к меду. В службу безопасности его взяли, когда выяснилось, что его былые способности очень полезны, чтобы отыскивать подозреваемых и преступников, и вскоре после этого он начал служить охранником в неприступной крепости.

Встретились мы с ним непроглядной ночью на автобусной остановке. Место выбрал он сам, пояснив, что оно не вызовет подозрений. Молодой человек хотел уволиться из тюрьмы и эмигрировать на Запад. В темноте мне было плохо видно лицо, но в голосе его слышался шелест пчелиных крыльев, и когда он говорил, казалось, что над головой его кружит пчелиный рой. Он сказал:

— Я решил эмигрировать, почти ничем не могу помочь. Если меня застукают, я потеряю все. Но слово я сдержу — отнесу ему магнитофон, чтобы он послушал вашу запись, а потом поверх запишу то, что он скажет. И не говорите, что Идрис-и Хингив плохой человек. Я такое уже и для других делал. Только учтите, что я кое-чего попрошу взамен.

Мне хотелось увидеться с Сарьясом, немедленно его обнять, однако Идрис сказал:

— Босс, позвольте поцеловать вам руку [45] . Вы что, не слышите меня? Это невозможно. Я знаю Сарьяс-и Субхдама, я ношу ему еду. Но то, о чем вы просите, мне не по силам. Чтобы попасть в крепость, нужно пройти четыре контрольных пункта. Того, кто вас впустит, убьют на месте. Вы хотите моей смерти? Я вам могу предложить только одно, и я уже назвал свою цену. Выбор за вами. Если бы я не решил эмигрировать, меня бы и сам Аллах не уговорил пронести внутрь даже иголку. И помните, все по порядку, выдайте мне наперед уговоренное количество меда. Иначе я и пальцем не шевельну. Поняли?

Идрис-и Хингив был нашей единственной надеждой. Икрам-и Кев очень расстроился, что не может помочь мне должным образом. Он все поднимал цену, но Идрис ворчал громче и громче, гудел, точно пчелиный рой. Судя по всему, Сарьяс считался особенно ценным узником: его потенциальная стоимость была высока, и при определенных обстоятельствах он мог оказаться очень полезным.

Мы стояли в блестящих пятнах машинного масла, пролившегося из автобусов, вдыхали запах из старых глушителей. Кое-кто из водителей зазывал последних на этот вечер пассажиров. Желтый свет тусклых фар уродовал красоту ночи.

— Ваш сын один из тех узников, которых продержат под замком год, или десять, или пятьдесят, не могу сказать, — продолжил Идрис. — Или прямо сегодня может произойти какая-то катастрофа, и их выпустят. Или его вместе с другими заключенными расстреляют. Друг мой, так уж оно устроено в этой нашей стране. Такое случается постоянно. Внезапно приходит приказ, и выпускают целую партию, или узников заставляют копать себе могилы под стенами крепости. Не могу вам дать никаких гарантий. Если вы ничего завтра от меня не услышите, не надо меня винить. Я всего лишь охранник. Можете предложить мне десять тысяч динаров, даже целый миллион, нет, все богатства мира, я все равно не смогу выполнить вашу просьбу. Будь оно в моей власти, я бы все сделал бесплатно.

В тот вечер, когда мы возвращались, Икрам-и Кев молчал. Он всегда затихал надолго, когда чувствовал, что с чем-то не справился. Я знал: он усердно думает, потому что и выражение его лица, и взгляд будто застыли; он потел и не произносил ни слова. В конце концов я принялся его утешать. Он молча посмотрел на меня, ведя джип с невозмутимостью борца, который только что проиграл бой.

— Помолчи, Музафар-и Субхдам. Хватит болтать, — сказал он. — Больше ни слова.

На следующую ночь я начал делать записи. Приходилось продумывать каждую фразу, каждое слово. Я ровно ничего не знал про Сарьяса Второго. До сих пор помню почти все, что записал на первой кассете. Примерно следующее: «Я — Музафар-и Субхдам, человек, вернувшийся из пустыни. Я либо твой отец, либо нет. Неважно, что ты про меня думаешь, я все равно считаю тебя своим сыном. Мне был двадцать один год, когда меня арестовали и я тебя покинул. И вот после двадцати одного года в море песков я вернулся и начал тебя искать. Обошел всю страну. Но ты как сновидение. Ты существуешь? Хочешь меня увидеть или нет? Да, мой Сарьяс, Сарьяс-и Субхдам, я после стольких лет вернулся из мира мертвых и выяснил, что ты заточен в мрачной крепости, куда никому нет ходу».

Так я записал свою историю для Сарьяса Второго на кассету, на новеньком магнитофоне, специально купленном Икрам-и Кевом. С того дня мир мой переменился, ведь теперь мы с Сарьясом вели беседы про жизнь и про этот мир. Отец и сын, которые ни разу в жизни не встречались, но вели долгий разговор на пленке.

Завтра ночью я помолчу, мы послушаем отрывки из записанного Сарьясом. Вот эти кассеты, смотрите. Я всегда ношу их с собой. Когда пленки говорят, я замолкаю и превращаюсь в слушателя, как вот вы сейчас.