Чтение онлайн

В тот вечер мы отправились в дом Сулейман-и Гевреяна и заявили, что хотим видеть отца Мухаммада, но охрана нас не впустила. Мы стали швырять камни в окна. Охранники попытались нас пристрелить, долго гнались за нами по переулкам. В тот же вечер мы перегруппировались, нас стало больше. Все мы друг друга знали — отверженные юнцы, сдружившиеся с Дилшуша в разных местах, в разные времена. Я громко воззвал к Сулейман-и Гевреяну:

— Желаю здравствовать, господин. Выйдите к нам и скажите, от чего умер Мухаммад-и Дилшуша. Мы его самые близкие друзья. Мы бы с радостью отдали за него жизнь. Нам ничего не понятно. Пусть кто-нибудь выйдет и все объяснит, хватит уже кормить нас этим дерьмом.

Я знал, что ему не хочется обсуждать смерть своего сына, но он испугался, что мы причиним вред сестрам в белом. Тогда было яснее ясного, что именно они убили Мухаммада.

На следующий день перед домом его собралась толпа еще больше. Уличные торговцы полиэтиленовыми пакетами, водой, семечками — все явились как один. Но и на этот раз Сулейман-и Гевреян к нам не вышел, а охрана нас разогнала. Когда наконец появился Маршал, я сразу отступил в сторону. Он лучше всех нас умел вести переговоры.

Для начала он пошел и поговорил с отцом Мухаммада один на один — того, судя по его репутации, очень уважали. Я с детства знал, что уважать подобных людей чистая глупость. Я его не уважал совершенно, но ради Сарьяса Старшего делал вид, что отношусь к нему с почтением. Наконец охранники вынесли стол, и из дома вышел Сулейман-и Гевреян. Он, чтобы обратиться к нам, забрался на стол, но нас было столько, что угомонить такую толпу оказалось непросто. Сарьяс встал с ним рядом, чтобы охранять его от наших выходок и вспышек ярости. Иначе все могло бы кончиться плохо, но мы — парнишки, выросшие на улицах и в проулках базарного кайсари, — Сарьяса, Профессора наших темных ночей, уважали сильнее, чем любого политика, революционера, писателя или художника. Увидев, что Сарьяс стоит с ним рядом и твердит: «Тихо. Ну вы чего? Вы звери, что ли? Дайте господину слово сказать», мы примолкли.

Сулейман-и Гевреян поведал нам, что сделал все, что было в его силах, чтобы спасти Дилшуша от смерти. Он сказал, что вместе с еще одним человеком ходил на рассвете просить руки девушки, потому что внезапно вспыхнувшая любовь не могла не убить Мухаммад-и Дилшуша. Он сказал: все произошло настолько стремительно, что объяснить это невозможно.

— Такое уж у него было сердце, ветер унес его и разбил.

Я первым выкрикнул из задних рядов:

— Пошли кончим этих шлюшек. Порешим двух этих сук.

— Они ни в чем не повинны, — возразил Сулейман-и Гевреян. — Единственный виновный — великий Аллах, что над нами, это Он дал Мухаммаду такое хрупкое сердце.

Из толпы понеслись крики:

— Нападем на сестер в белом! Вломимся к ним в дом!

Сарьяс Старший сказал, чтобы нас успокоить:

— Я с детства был другом Дилшуша. Вы все знаете, как я ненавижу несправедливость. Я, как и вы, вырос на базаре. Прежде чем выдвигать обвинение, нужно убедиться, что оно справедливо. Даю вам слово, если окажется, что они виновны, вы их, может, и простите, а вот я нет. Но если выяснится, что они ни при чем, я никому не позволю их тронуть. Вы меня знаете.

Аллах свидетель, прямо со дня знакомства Сарьяса с двумя сестрами они его будто заколдовали, и колдовство это осталось у него в крови до самой ночи его смерти. Вернувшись, он сказал мне:

— Я по их песням понял, что они невиновны.

Я просто взбесился. С того вечера между нами пролегла трещина, которая так и не затянулась.

В тот день Сулейман-и Гевреян и Сарьяс Старший, первый — тигр горных вершин, второй — базаров и проулков, утихомирили нас и распустили.

Кто бы мог тогда предсказать, Музафар-и Субхдам, что вы вернетесь из пустыни и явитесь в дом сестер в белом? Я их как ненавидел, так и буду ненавидеть. В тот вечер, когда Сарьяс Старший вернулся от могилы Мухаммада, я понял, что эти две сестры — могущественные ведьмы, две злокозненные души, способные завлечь любого мужчину в силки своей загадочности. Он буквально ворвался в нашу с Шариф-и Папула комнату, с громким разговором и смехом. Он пересказывал Шарифу случившееся, но хотел, чтобы и я слышал тоже. Сарьяс, который вообще говорил о женской порядочности с уморительной почтительностью, принялся рассказывать про их голоса, про безмятежность и загадочность их взгляда — как будто на него наложили чары. Я чуть с ума не сошел.

— Ты не Сарьяс Старший, — ответил я. — Ты точно не он. Никакой ты не Профессор наших дерьмовых ночей. Ты даже не коровья лепешка в грязном переулке. Ты — ничто, ничтожество. Или ты забыл, что эти девицы погубили твоего лучшего друга? Погубили Дилшуша? Не намерен я это слушать. Не хочу, чтобы ты такое говорил в моем доме.

Та ночь выдалась темнее и мучительнее, чем бесконечные ночи здесь, в тюрьме. Сарьяс Старший улыбнулся и произнес:

— Эти сестры — два ангела, два ангела всемогущего Аллаха.

Когда я впоследствии узнал, что они подписали с Сарьясом Старшим пакт о братстве, столь же нерушимый, как и клятвы любви, наши отношения испортились окончательно.

Более того, однажды ночью я его едва не пристрелил в темном переулке. Причем намеренно.

— Ты изменил нашей клятве, нассал на нее. Я тебя убью. Вместо того чтобы отомстить за Дилшуша, ты назвал его убийц своими сестрами. — Я вытащил новенький четырнадцатизарядный пистолет. — Я стыжусь того, что мое имя Сарьяс. Эти две девицы превратили тебя в подлеца. Ты посмешище всего города. Будь так: либо ты, либо я. Либо я тебя застрелю, либо наоборот.

Он сел на приступочку какого-то дома, откинулся назад и сказал:

— Убей меня, Сарьяс-и Субхдам, не стесняйся. Убей прямо здесь, прямо так: я откинусь назад, разведу руки, а ты сделаешь один выстрел мне в лоб. Хотя подожди — давай дойдем до последнего гранатового дерева, там ты меня и застрелишь. Никаких свидетелей. — Тишину ночи разорвал его язвительный смех. — Убей меня. Действительно, один из нас в этом мире лишний. Ну, давай. Чего медлишь?

До того момента я тоже думал, что в мире, кроме нас, нет больше никаких Сарьясов. Нет, погодите, погодите. Не хочу ничего выдавать. Надим-и Шазада — он все знает. Он единственный может вам помочь. Обязательно отыщите Надим-и Шазада, слепца, владеющего разгадками тайн.

Так вот оно и продолжалось между нами какое-то время в том переулке.

— Убей меня, или я убью тебя, — твердил я снова и снова.

Один из нас стал в этом мире лишним. И вообще зря мы обнаружили друг друга. Я боялся его, а он меня. Я вырос среди наемников, воров, бандитов, партийцев. Он вырос на базаре, среди контрабандистов из приграничья. Лучшие годы его жизни прошли в детском доме, а моими лучшими годами были те, когда я дружил с Мухаммад-и Дилшуша. Не то чтобы мы ненавидели друг друга, не надо так думать. Мы были очень близки. Мы друг друга любили, но дружба нас связывала непростая, мучительная. Стоило нам друг друга увидеть, мы сразу задавались вопросом, а кто мы такие на самом деле, и оба начинали злиться.

Нам случалось часами плакать друг у друга на плече, пока Шариф-и Папула нас не утешит, но настал день, когда Шариф ушел и больше не вернулся. Много позже я получил от него письмо из Дамаска, он рассказывал, что живет в одной комнате с несколькими шиитами в районе Саида-Зайнаб. Больше я про него ни разу не слышал. Ходили слухи, что он переправлял русских девушек в Германию через Украину, а еще что он в Афганистане, в арабском военном лагере. Шариф-и Папула был единственным свидетелем нашей с Сарьясом Старшим любви друг к другу, но кто ж ведает, где он теперь?