Чтение онлайн

Я до конца дней не забуду тот вечер, когда меня разбудили два незнакомца. Над кроватью у меня висело большое фото «Камкаров», на других стенах фотографии мучеников курдского национального движения. Мне тогда нравилось коллекционировать их имена и портреты, придумывать для них вымышленные биографии, как это делали на партийном радио. Я где-нибудь садился с другими пешмерга, и мы подражали дикторам. Нет, никогда я не забуду тот вечер, когда среди фотографий павших появились Сарьяс Старший и Мухаммад-и Дилшуша. Когда я открыл глаза, лица их как бы слились с лицами мучеников. Я несколько раз плеснул воды в лицо, и только тогда зрение прояснилось. До выхода в ночной дозор оставалось двадцать минут. Эти двадцать минут изменили для меня всё. В ту ночь я понял, что в моей жизни нет ничего стоящего, кроме композиций «Камкаров» и моего глупого интереса к их творчеству. Я постыдился рассказать двум молодым людям свою историю. Мне вообще хотелось покончить с собой. Я засовывал в рот ствол пистолета и вытаскивал снова; приставлял его ко лбу, к подбородку, потом отодвигал. Даже когда в ночи я вытащил свой четырнадцатизарядный пистолет и сказал Маршалу: «Либо я тебя застрелю, либо наоборот», я лгал. Я всегда боялся смерти, но в ту ночь мне было так стыдно за мою жизнь, что я всерьез подумывал покончить с собой. Всю ночь я размышлял, не придумать ли себе ненастоящую биографию. Я так стыдился всего на свете, что стал в этом профи. Даже имена, которые я отправлял на радиопередачи, были фальшивыми, именами выдуманных людей, существовавших только у меня в голове. Я иногда просил увольнительную, чтобы сходить в гости к тете Халим, но такой женщины не существовало. Я жил во лжи.

Сейчас мне хочется сказать: какие были прекрасные времена, когда это еще было возможно. Какое счастье, какое наслаждение было бы до конца дней тешиться этими незамысловатыми мальчишескими выдумками, но с появлением Маршала и Мухаммад-и Дилшуша я повзрослел.

Уверенно и невозмутимо я приступил к вымышленному рассказу о своем прошлом. Поведал им про благородное семейство, где меня вырастили, про юную красавицу, которая оказывала мне знаки внимания и мечтала выйти за меня замуж. Рассказал, какую кучу денег я обменял на доллары, а доллары оставил на хранение у друга. Рассказал, что собираюсь открыть модный магазин. Даже добавил:

— Возможно, я скоро уеду за границу. Меня партия отправит.

Я дошел примерно до середины, когда Мухаммад-и Дилшуша взглянул на меня и ласково, как подобает другу, произнес:

— Сарьяс-и Субхдам, ты врешь.

Я примолк, посмотрел на них и заплакал.

— Да, я вру.

И тут пришлось бы мне рассказать им все как есть, без утайки. Они же попытались меня успокоить и сказали:

— Нет, Сарьяс Младший, давай ты расскажешь нам историю своей жизни под гранатовым деревом. Там у историй совсем другой вкус.

Так и вышло, что я рассказал им правду там, под деревом, во время одной из наших прогулок.

По сей день не знаю, что развязало мне язык: чары Мухаммад-и Дилшуша, которому все раскрывали свои тайны, или волшебство последнего гранатового дерева. В любом случае историю своей жизни я им поведал во всей ее гнусности.

Первое, что я помню, — деревня. Маленькая, ну совсем крошечная. Я их все ненавижу, даже самая распрекрасная деревня на свете для меня ад. Сарьяс Старший был таким же, он страшно злился, когда в газетах писали, что люди возвращаются в деревни, разрушенные военными. Мы, может, и родились в деревнях, но выросли в городе, где есть кинотеатры, видеомагазины, блошиные рынки и тележки продавцов арбузов и гранатов.

Итак, первые мои воспоминания — про деревню. Мне было лет шесть-семь, когда все всей деревней пустились в бега. Помню воздушные налеты, убитый скот, помню, что в двух девушек попало прямо у женского колодца. Напали на нас джаши [50] и другие такие же сволочи. Понятное дело, есть тысячи вариантов разных других сволочей, которых я не помню и не хочу обсуждать. Мулла Хабас и госпожа Хараман, якобы мои родители, погибли в тот же день. Они меня вырастили, я их называл папой и мамой и все такое, хотя плохо это помню. Насколько я понимаю, перед смертью госпожа Хараман рассказала всем, что я не их ребенок. «Дорогие, он сын замученного пешмерга, мы его просто вырастили. Во имя дела курдов, любезные. Во имя бесконечно несчастных курдов». Кстати, обращался мулла Хабас со мной ужасно, бил проводом и так далее. Разумеется, списывали все на то, что я страшный шалун, но я не помню ни этого, ни чего-либо еще.

В общем, мне запомнилась маленькая деревня, деревушка размером с плевок птичьего дерьма, совершенно опустевшая. Помню, что меня бросили там одного. Сказали, что, если я уйду с остальными, меня убьют. Госпожа Хараман и мулла Хабас поднимались в гору, когда их засекла разведка противника. По ним начали бить артиллерией. Они не стали останавливаться, а артиллерийские снаряды — бум — ложились туда, где они только что проходили. Они не останавливались: шаг — бум — шаг — бум — шаг — бум — шаг — бум. Бум, бум, бум, и больше никаких шагов. Так вроде бы и погибли мои первые родители.

Помню, что джаши вошли в деревню и никого там не обнаружили, кроме сопливого пацаненка по имени Сарьяс-и Субхдам со стеклянным гранатом в кармане. Они облили деревню керосином, и я потом с большим интересом наблюдал за пожаром. Даже помог им. Те дни вспоминаю как самые счастливые за мое детство, хотя теперь мне все помнится очень смутно. Не думайте, что я с детства ненавидел нашу родину или был «самым свирепым мальчишкой на свете», как это описывал Маршал. Для меня все это была одна большая игра.

Спас меня наемник по имени Кейхосров-Ага Суфиан-Ага Садр Арами [51] . Понятия не имею, почему его всегда называли полным именем. Пока я с ним жил, я усвоил четыре важных навыка: как быть наемником, бандитом и пешмерга, а также как читать и писать. У него была целая толпа жен-красавиц и дочерей, но ни одного сына. Впрочем, как к сыну он ко мне не относился. Он, разумеется, мог бы меня усыновить, у меня бы тогда появились документы, какая-никакая собственность и прочие маловажные вещи, но он этого не сделал. Во мне ему нравилось только мое имя. Случалось, мы оставались вдвоем, он задумывался и повторял: «Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам… какое дивное имя! Что оно означает?» Видимо, он никак не мог себя заставить его сменить, потому что, если бы он официально сделал меня своим сыном, ему пришлось бы меня называть Сарьяс-и Кейхосров-Ага Суфиан-Ага Садр Арами, а ему это казалось совершенно возмутительным.

Я, наверное, стал самым юным наемником в стране. Первая картина из тех дней, которая всплывает перед глазами: я с отрядом наемников на высоком горном пике. День ветреный. Мне восемь лет, в руке винтовка Брно в три раза меня длиннее. Мы стоим рядом с дозорным пунктом, при нас портрет диктатора Саддама, двумя пальцами мы делаем знак V — виктория, победа. Однажды нас, вместе со всеми членами семей наемников, даже возили посмотреть на диктатора. По дороге Кейхосров-Ага непрерывно рассказывал своим дочерям, женам и другим придуркам, какой это великий день. Нас раз десять обыскали даже в заднице, а потом отвели в место, которое называется президентским залом для встреч. Когда он появился, нас всех заставили встать, хлопать и заниматься прочим дерьмом полчаса кряду. Я не хлопал. Кейхосров перетрусил и все повторял в промежутках между аплодисментами и приветствиями: «Хлопай, Сарьяс-и Субхдам. Хлопай, сукин сын». Я не стал. Нас всех построили, чтобы мы могли по очереди поцеловать президенту руку. Когда дошло до меня, меня представили как самого юного наемника в стране. Президент, похоже, был очень рад знакомству. Мне полагалось поцеловать ему руку и вообще, но я просто стоял столбом — и все. Меня подтолкнули к нему поближе, и он просунул меня себе между ног. Голова моя оказалась как раз на уровне президентских яиц. Из президентской промежности страшно воняло. Я выдернул голову и спросил по-курдски — а курдского ни Саддам, ни его охранники не понимали: «Президент, ты, что ли, жопу не моешь?»

Моего вопроса никто не понял, кроме Кейхосров-Аги, и он тут же хлопнулся в обморок. Увидев, что он упал, я заплакал. Не знаю почему, но по этому поводу подняли страшный шум. Государственные газеты потом писали: Кейхосров потерял сознание от восторга, увидев, что сын его оказался между коленей президента. Наша с президентом фотография прямо прославилась, а я так разозлился, что решил каждый год менять лицо, до того дня, когда мир забудет, как я выгляжу у президента между ног. Фотография в любом случае странная, на возвышении, между двумя большими венками. Рот президента распялен в смехе, а мой в плаче. Кейхосров-Ага так меня и не простил. Он с того дня запретил мне появляться в обществе его жен и дочерей и стал отправлять в дозор на самые дальние посты. За эти три года мои навыки и умения самого юного наемника в стране не раз подвергались проверке, и Кейхосров-Ага не раз проклял тот день, когда взял меня под опеку. Меня часто выталкивали на линию огня, чтобы я погиб в перестрелке, но меня будто бы оберегали все дьяволы — этого не случилось. Я бесстрашно заползал в самые опасные дыры. В самых тяжелых боях раньше других поднимался в атаку. Другие наемники прозвали меня карликом. В двух боях выбили весь наш отряд, кроме меня, а я вернулся со своей длинной винтовкой и с новостями, что одного из братьев Кейхосров-Аги, одного из его дядьев и двоих его двоюродных больше нет в живых. Меня будто оберегали небесные силы. Однажды прямо подо мной разорвалась мина, а на мне ни царапины. В другой раз к нам в укрытие залетел снаряд пешмерга, все остальные наемники погибли, а я подпрыгнул как лев и вылетел из порохового дыма взрыва. Я стал одним из самых отважных наемников в стране.

Когда в конце восьмидесятых силы пешмерга разбили и нашему отряду снизили довольствие, Кейхосров-Аге стало не хватать средств на всех его жен и дочерей. В качестве джаша-наемника ему нужную сумму было не заработать. Именно тогда мы с несколькими его дружками стали бандитами. Я безропотно делал все, что просили. Именно тогда я впервые убил человека. Я, понятное дело, не знаю, попадали ли мои пули в цель в предыдущих стычках, но именно тогда я убил лицом к лицу, в рукопашной. Вместе с дюжиной головорезов Кейхосров-Аги я устраивал засады во всех углах и уголках нашей родины, мы грабили конвои контрабандистов, останавливали автомобили, раздевали пассажиров догола.