Чтение онлайн

Кто вы такой, Музафар-и Субхдам? Вы не мой отец: отцом мне были они. Я как-то ночью прямо так Сарьясу Первому и сказал. До сих пор помню, как он расхохотался. Шариф-и Папула, наш сосед по комнате, как раз мыл посуду, Сарьяс просеивал рис через большое сито, а я лежал на цветастом матрасе и слушал «Камкаров», как обычно. Я никогда ничего не делал по дому. Я вам уже сказал, я Грязный Сарьяс. Доел — и встал из-за стола, чашку от чая перевернул и оставил у телевизора, носки замочил в кувшине.

Телевизор принадлежал мне, как и стереомагнитофон. Сарьяс Старший оставался у нас в дождь, ему не хотелось возвращаться в собственное его жилье в коллективном поселении. Я сказал ему: «Ты мой отец», и ему это показалось ужасно смешно. Я и лицом, и фигурой выглядел его старше, вот только меня никто не уважал так, как уважали Профессора темных ночей. Никто меня не вырастил, хотя, если говорить по совести, и его тоже. Но он умел сам добывать знания. Есть такие люди, я не из них. Сарьясу нравилось, когда с ним говорят как со взрослым мужчиной — спрашивают совета или поддержки. Я над ним из-за этого потешался, ведь он жил среди торговцев с тележек. Я твердил, что он скоро утонет в море дерьма. А он отвечал, что я сам не знаю, ради чего живу. Я иногда прислушивался к его советам, а иногда врал напропалую и говорил, что даже фальшивой монеты не дам за все его слова.

Из-за работы и образа жизни в «Бураке» я бывал реже остальных. Но когда познакомился с ними поближе, решил уволиться из рядов пешмерга. Однажды вечером заявился в «Бурак» прямо при оружии, экипировке и вообще. Им всем были интересны последние военные новости, каково оно там на фронте. Я соврал, перечислил названия сотен горных цепей, пиков и нагорий, которые захватила наша партия. Люди всегда радуются такому вранью. Мухаммад-и Дилшуша и Сарьяс Старший единственные посмотрели на меня с грустью. Я встал в центре зала и заявил:

— Партия в опасности. Нужно избавиться от старых наемников и шпионов и выбрать новый парламент. Поняли? Партия в опасности!

Маршал поигрывал кусочками сахара, а потом грустно попросил:

— Сядь, идиот. В опасности тут только ты.

Вечером они отвели меня в одно популярное место, небольшой бар, куда нас не сразу впустили. И там Мухаммад-и Дилшуша сказал:

— Сарьяс-и Субхдам, не ходи на эту войну. Тебя убьют, и на этом все закончится. Тебя убьют, и от тебя останется одно только твое тело.

Они уговаривали меня всю ночь напролет. В ту ночь я понял, почему Сарьяса Старшего называли Профессором темных ночей. Почему-то в темноте он говорил красивее. Ну вот прямо как настоящий философ. Понятия не имею, почему днем у него получалось хуже. Наверное, потому что он был слишком измучен, уставал от всех этих проблем на базаре. Он мечтал установить иной, новый порядок. Музафар-и Субхдам, многое из того, что он говорил о жизни и смерти, было похоже на ваши слова. Например, он любил повторять: «Твоя жизнь стоит намного дороже, чем честь тысячи политических партий, дерущихся за наживу». Они оба ненавидели войну. Я наоборот, потому что с ранних лет воевал. Порох, пули и орудийный огонь мне были как родные. Война была у меня в крови.

Они умели убеждать. Я мрачно слушал и просто кивал в ответ на их слова. С той ночи я стал постепенно отстраняться от сражений, и вот настал день, когда я полностью порвал с прошлой жизнью. Я не могу вам рассказать про те времена, Музафар-и Субхдам. Они были моими единственными друзьями, пусть мы с ними и не во всем сходились. Я знал, что они пытаются меня от чего-то оберечь. Они ко мне относились по-отцовски, постоянно переживали за мою жизнь. После того как я уволился из пешмерга, я не знал, куда податься. Они постоянно меня поддерживали, поставив одно условие: чтобы я не лез в распри между курдами.

Мне выделили комнату в домике, который снимали студенты, приезжие из других городов. Комнату я делил с Шариф-и Папула. Аренду за меня платил Мухаммад-и Дилшуша. Он редко приглашал нас к себе в стеклянный особняк — не хотел, чтобы мы ему завидовали, сравнивали свою жизнь с его и переживали. Нам обоим жилось легче, чем Сарьясу Первому. Даже в самые плохие дни я мог приодеться и погулять по базару. А у Сарьяса была не жизнь, а мука. Ему приходилось вставать очень рано, при этом ночевал он в ужасных местах. Иногда мы добирались до его комнатушки в коллективном поселении, увешанной фотографиями гоночных машин, каратистов и странными надписями на арабском, читать которые я не умел. Ночи он проводил на старой металлической кровати, где почти все время лежал в задумчивости. А если заговаривал, то начинал всегда с громкого хохота.

Однажды ночью я спросил его:

— Сарьяс, ты как думаешь, мы братья?

Он грустно взглянул на меня и ответил:

— Да, мы с тобой братья. Как и все отверженные в этом мире.

— Я не про братство и не про дерьмо в этом смысле, — фыркнул я. — Я знаю, что дай отверженным этого мира такое право, они пойдут и нассут друг другу в морду. Я имел в виду — настоящие братья, дети одних родителей.

— Существует единственный вид братства, его создают жизнь и любовь. Все прочее ложь.

— А ты как думаешь, мы когда-нибудь разгадаем эту тайну? — спросил я. — В смысле, узнаем, почему нас обоих зовут Сарьяс-и Субхдам, почему у нас нет ни родителей, ни родни, почему у каждого из нас по стеклянному гранату?

— Вряд ли, Сарьяс, — ответил он. — Я могу говорить только за себя, но я совершенно уверен, что умру, не узнав ответа. Моя жизнь — стрела, сорвавшаяся с тетивы. Она летит стремительно, без всякой цели и рано или поздно на что-то наткнется и переломится.

Музафар-и Субхдам, не удивляйся, что они с Мухаммад-и Дилшуша говорили такие вещи. Они оба любили повторять, что наткнутся на что-то и переломятся. Сарьяс Старший сравнивал себя с быстрой стрелой, сорвавшейся с тетивы, — направление полета уже не изменишь, а Мухаммад себя — с хрупким стеклянным гранатом, который катится вниз по каменистому склону и вот-вот разлетится на мелкие осколки. Оба были убеждены, что ничего не в состоянии поделать со своей участью, вот и пытались улучшить участь других, как будто были в ответе за чужие страдания и боль. Вот какими были мои отцы. До того самого дня, когда действительно наткнулись на препятствие и переломились.

Не говори со мной про сестер в белом, Музафар-и Субхдам. Будешь присылать еще записи — не поминай их. Я до последнего дня буду считать их исчадиями сатаны. Они убили Дилшуша, они виноваты в том, что у нас с Маршалом наших темных ночей испортились отношения. Я, Музафар-и Субхдам, их ненавижу.

Как-то раз Сулейман-и Гевреян собрал вместе всех истинных друзей Мухаммада и рассказал нам эту историю. И он, и Сарьяс Первый не сомневались, что на сестрах в белом нет никакой вины. Я же сказал, ударяя себя кулаками по голове:

— Никакой вины? Как так может быть? Если это так, почему же Мухаммад-и Дилшуша мертв и похоронен? Или бывает преступление страшнее, чем отказ разделить с человеком истинную любовь? Человек тебя любит всей своей кровью, а ты в ответ холодно смотришь на него снизу вверх и говоришь: «Я тебя не люблю». Как по мне, это хуже, чем застрелить или отрезать голову.

Я оказался в центре вихря, воспоследовавшего за его похоронами, — я и еще три человека, которые дали клятву выяснить причину его смерти. Не думайте, что история смерти Мухаммада так уж проста. Тогда все на базаре только ее и обсуждали. Говорили про то, что после наводнения в Мухаммада тайным образом выстрелили. Все утверждали, что он стоял на пороге раскрытия великой тайны, поэтому его и убили, но кто ж теперь докопается до правды?