Чтение онлайн

Я, однако, припозднился. Давайте-ка все встанем, посмотрим на море и споем про себя, про тех, кто затерялся среди волн. Вставайте, будем петь песни тех, к кому безжалостны и земля, и море.

Меня зовут Сарьяс-и Субхдам. Не знаю, к кому попадет эта запись и кто ее станет слушать, но я именно Сарьяс-и Субхдам. Вы называете меня Сарьясом Вторым и переживаете, что мне это не понравится. Зря. Вы не знали Маршала, Профессора темных ночей так, как его знал я. Он навсегда останется Сарьясом Первым. Я недостоин этого имени. Даже сейчас, когда про это думаю, хочется плакать.

И здесь, в заточении, я постоянно их вспоминаю: Сарьяс-и Субхдама, Мухаммад-и Дилшуша и Надим-и Шазада. Послушайте: если вы действительно самый близкий мне человек, обязательно отыщите Надима. Он вам все расскажет — до последней подробности.

С чего начать? Я, как любой ребенок, не помню раннего детства, и мне кажется, что здесь, во тьме, я забываю все больше. Узники, которые пробыли здесь дольше моего, говорят, что если мы теперь взглянем на дневной свет, то ослепнем. Я в это не верю, знаю одно: темнота лишает сил. Я уже несколько месяцев чувствую телесную слабость.

Если в ближайшие несколько месяцев не будет достигнут мир, нас, скорее всего, убьют. Смерти я не боюсь, боюсь, что, когда она придет, я все забуду. Музафар-и Субхдам… не обижайтесь, что я вот так называю вас по имени. Ваш голос мне чем-то напоминает Сарьяс-и Субхдама и Мухаммад-и Дилшуша. Здорово, что вы побывали на могиле Сарьяса Старшего. Как я горевал, когда он умер! Предал меня. Говорю же, Надим-и Шазада все знает, он вам лучше сумеет рассказать.

Обидно, что мы с вами никогда не увидимся.

Хотелось бы мне вам про них поведать. Я стыжусь своего прошлого. Когда они ушли, для меня все переменилось; я тот день никогда не забуду. Я плакал, когда умер Мухаммад-и Дилшуша. Все повторял: «Ну какое же дерьмо. Одно сплошное дерьмо». Маршал положил мне руки на плечи, чтобы меня утешить. Он очень горевал, но не плакал. Новости мы услышали утром. Как раз завтракали, тут явился Шариф-и Папула [46] и заявил:

— Все кончено. Умер Мухаммад-и Дилшуша, а его стеклянный дом обратился в пыль.

Я держал чайник. Уронил его, услышав эти слова.

А Сарьяс улыбнулся и сказал:

— Ты врешь. Я тебе не верю. Ты врун, каких не бывало.

Шариф носил на шее маленький золотой Коран на цепочке. Он снял его, положил на него руку и сказал:

— Я не вру. Мухаммад-и Дилшуша умер прошлой ночью.

Профессор темных ночей отказывался верить, пока собственными глазами не увидел тело Мухаммада. Я плакал как безумный. Еще ничья смерть не причиняла мне такого горя. Я с самого детства творил страшные вещи, совершал ужасные преступления — и как бандит, и как боец, — но никогда еще никого так не оплакивал. Они меня называли в шутку Грязным Сарьясом или Профессором темных сердец. В этой невинной компании я единственный проливал чужую кровь, но в тот день убедился, что и во мне есть какой-никакой свет и сострадание.

Не удивляйтесь, что я говорю так откровенно. Ваш голос напоминает мне про них. Мы дали обет никогда не лгать друг другу. Мы скрепили клятву своими подписями под одним дальним деревом, которое стало свидетелем самого прекрасного события в моей жизни, под деревом нашей дружбы, нашего одиночества, взаимной честности. Мы назвали его последним гранатовым деревом мира, но Надим-и Шазада сказал, что это зрячее дерево. Маршал называл его деревом всех отверженных мира, а Мухаммад-и Дилшуша считал его деревом вдохновения, нашей близости к небу. Мухаммад считал, что есть в мире места, откуда видно особенно отчетливо, и последнее гранатовое дерево — одно из таких мест.

Оно было деревом нашей надежды. Мы мечтали, что настанет день, когда нам больше не придется работать, мы построим рядом с деревом, что растет на границе между небом и землей, дом и там будем жить, наслаждаясь жизнью и дружбой. Простите. Это не я сказал. Мухаммад-и Дилшуша. Это он любил рассуждать про «границу между небом и землей, между человеком и Богом, между реальностью и вымыслом».

Оказавшись там, мы отрывались от своей обычной жизни — фантазировали, обсуждали будущее или пытались разгадать загадки своего существования. Именно под последним гранатовым деревом мы поклялись никогда не лгать друг другу. Именно там я пересказал, один за другим, все свои дурные поступки и попросил дерево меня простить. Я с юных лет был убийцей, но тогда мне очень хотелось очиститься. Стать одним из них.

Я — увечная сторона Сарьяса, та сторона, что не в силах сохранить чистоту во время войн. В то утро, когда Шариф-и Папула сообщил, что Мухаммад-и Дилшуша умер от любви, я сразу ему поверил. Я твердо знал, что люди вроде Мухаммад-и Дилшуша не могут умереть ни от чего другого. Выронив чайник, я принялся лихорадочно искать ключ от своей комнаты, крича Маршалу:

— Дерьмо это все! Люди, по-твоему, они вообще кто? Мы, по-твоему, кто? Мухаммад-и Дилшуша, по-твоему, кто? Мы все умрем так же бездарно. А ты думал, он как умрет? В битве, на священной войне, за родимый край, за родину, которую патриоты трахают как шлюху? Вот скажи: ты хотел, чтобы он за что умер? Он должен был умереть от любви — такие, как он, всегда умирают во цвете лет и от любви. В противном случае он бы прожил жизнь без смысла.

Когда я распалялся, Профессор наших темных ночей умолкал. Я, Сарьяс злой, еще под последним гранатовым деревом сказал им не лезть ко мне, если я распалился.

Когда мы добрались до тела Мухаммад-и Дилшуша, он все еще лежал в стеклянной пыли своей смерти, в той одежде, которую я купил ему на вещевом рынке. Он ее носил ради нас, чтобы не выделяться на нашем фоне. Мы были детьми барахолки, выросшими в сточных канавах базаров. Он хотел выглядеть одним из нас, считал, что принадлежит нашему миру, хотя у него не было для того нужных навыков и дарований. Он был весь в крови и осколках стекла, и я сорвался, затрепыхался, как опаленная птица, как ребенок, впервые увидевший кровь. Я катался в пыли прямо на улице, Сарьяс Первый отчаянно тряс меня и бил по щекам. Никогда прежде я не позволял кому-то бить меня безнаказанно. Вокруг тела собрались тысячи людей, наблюдали за нами, явно ждали драки. Я безутешно рыдал. Сарьяс в такие моменты делался сильным, вел себя так, будто способен сладить с любой катастрофой.

Я не пошел на похороны. Но покоя мне не было, я следил за процессией издалека, хотя и знал, что не выдержу, если его будут при мне опускать в землю. Процессия была многолюдная, но меньше, чем он заслуживал. В первых рядах шли те, кого он не любил, друзья его отца, тогдашние грязные политиканы. «Они сдавливают нам горло» — так он говорил. А мы, его настоящие друзья, только и могли, что посмотреть на похороны по телевизору в чайной. Меня сильнее всего разъярило, что тело его окружили люди с камерами. Я знал, что вечером какой-нибудь диктор в новостях скажет нарочито хриплым и печальным голосом: «Сегодня в результате несчастного случая погиб Мухаммад Сулейман Хусейн, известный как Мухаммад-и Дилшуша. Нельзя не напомнить, что он был сыном выдающегося борца за свободу своего народа Сулеймана Хусейна Кархи, который, как и другие члены его семьи, сыграл важную роль во всех наших народных революциях. Мы приносим свои соболезнования родственникам безвременно умершего юноши. Да вознесет его Аллах всемогущий в райский чертог». Это все было чистое дерьмо, наглая ложь, сляпанная из чистого дерьма. Когда мы это смотрели, меня стошнило. Я ничего не мог с собой поделать.

Когда Сарьяс Первый ушел, надавав мне пощечин, я уже знал, что он будет об этом жалеть. Такой он был человек. Он так же вел себя во время стычек на базаре. Стоило ему разозлиться, он сразу начинал об этом жалеть. Всегда возвращался, громко смеясь, чтобы помириться и дружить дальше. А когда он смеялся, никто не мог ему отказать.

В тот вечер я сидел в чайной «Бурак» [47] и ждал новостей. Когда он вошел, смеясь, настроение в чайной тут же переменилось. Меня удивило, что он смеется в такой день. Он тихонько подсел ко мне и сказал, не глядя: