Чтение онлайн

Я, хотя и почувствовал себя старым и беззащитным, поклонился, поцеловал ему руки.

— О мой Икрам, — сказал я. — Мой воробушек-великан, я начну снова, с нуля, с молодой скотины и клочка земли. Заживу другой жизнью. Денег мне много не нужно, только на первое обзаведение.

Мы вместе осмотрели плодородный участок, принадлежавший крестьянину, эмигрировавшему на Запад и бросившему свое имущество. На участок можно было провести воду, родственники крестьянина сдавали его в аренду, чтобы не пропадал. Стоя там, среди потоков говорливой воды, мы с Икрамом переглянулись. Икрам с его подозрительностью был уверен, что Якуб-и Снавбар меня обязательно найдет. Но, несмотря на все наши страхи, у нас тогда было одно доподлинное желание: отыскать Сарьяса Второго.

После смерти Мухаммад-и Дилшуша Сулейман-и Гевреян поручил своему близкому другу Икрам-и Кеву заботиться о сестрах в белом. На самом-то деле сестры после отъезда из города не нуждались ни в какой помощи. В деревню они перебрались по собственной воле, хотя некоторые и считали, что это было бегством от историй, которые чернили их в городе.

В тот Момент жизнь их была посвящена очень странному делу, задаче одновременно очень сокровенной и очень странной. Они стали шить белые подвенечные платья, используя пару стареньких зингеровских швейных машинок. Что меня удивило — больше они не занимались никаким рукодельем. Держали большие рулоны ткани в школьном классе, предназначенном для шитья. Дошив платье, тщательно упаковывали его в специальный чехол. В конце каждого месяца ехали в город на могилу Мухаммад-и Дилшуша и заодно доставляли свои платья в избранные магазины. Мне было удивительно, что женщины, давшие обет безбрачия, шьют подвенечные платья для других женщин. Но Шадарья-и Спи пояснила:

— И счастье свое, и несчастье каждый творит собственными руками.

Им очень по душе была белизна ткани. Дошив платье, они примеряли его, прежде чем упаковать. Мне часто доводилось видеть на ранней заре, как они возвращаются с равнины в подвенечных нарядах.

Икрам-и Кев приходил ко мне раз в неделю. Полная картина его жизни у меня так и не сложилась. По сей день не знаю, где и как он вырос, хотя он и утверждал, что не бродяга. Так оно и было. Ему очень нравилось меблировать дома, и мою лачугу он обставил своими руками. Мне это пока было не под силу: я все еще смотрел на жизнь как узник пустыни. Когда я ночью выходил из лачуги, в глазах моих отражался пустынный горизонт, а не тень высоких гор.

Каждую пятницу [40] мы одевались как подобает и шли через равнину к могиле Сарьяса Первого. Все визиты проходили почтительно, в молчании. Сестры в белом всегда зажигали на могиле множество свечей и всевозможные благовония, и аромат до самой ночи витал над равниной. Девушки знали, что горе меня никогда не отпустит. Знали, что по ночам я ухожу в горы, думая только о Сарьяс-и Субхдаме, а когда возвращаюсь в дом и запираю дверь, в мыслях моих нет никого, кроме моих сыновей.

Я завидовал сестрам в том, какие благородные занятия они нашли для себя в деревне. Вместе с десятком других юных доброжелательных учителей, проникнутых искренней любовью к детям, они боролись за души заброшенных отпрысков местных крестьян. Мне иногда казалось, что и ко мне они относятся как к этим деревенским ребятишкам. Меня они любили не как дочери отца, а как матери своих детей. Длительное общение с детьми сделало их матерями.

Моя жизнь в сравнении с их была пуста. Мне страшно было превратиться в старика, которому не за что сражаться, — ни целей, ни устремлений. Мне мучительны были пустые деревенские ночи ожидания. Смысл жизни делается особенно отчетлив, когда ты в тюрьме или в рабстве, потому что тогда — ты ведешь свирепую битву за свою свободу. А вот свобода — великое испытание для смысла жизни. Освободившись, человек теряет упорство и интерес к поиску смысла жизни, однако только тогда в этом поиске проявляется человеческое величие. Случались ночи, когда я восклицал, точно в безумии: «Аллах, умоляю, направь меня в нужную сторону!» Я был слишком слаб, чтобы разгадывать загадки, вселенная слишком жестока, чтобы меня поддержать, а Бог слишком молчалив, чтобы ждать от него хоть чего-то. Но несмотря на все проблемы и вопросы, я чувствовал, что постепенно начинаю пользоваться свободой, не доискиваясь смысла. У меня возникло бесконечно опасное ощущение, что я совсем стар и заброшен в своей лачуге.

Икрам-и Кев пытался создать у меня реалистическое представление о мире, в котором мы оказались. Почти каждую ночь, когда мы отправлялись гулять по полям, он старательно растолковывал мне свою картину мира. А я ее такую совсем не хотел принимать. Икрам иногда слегка нагибался, чтобы я слышал его отчетливее, и говорил:

— Музафар-и Субхдам, представь себе город с тысячами узких проулков, тысячами запертых дверей и тысячами крепостей, по которому бродят люди и не могут найти выход. Город, состоящий из одних загадок, где проулки и проходы кочуют с места на место, а все окна — не то, что кажется. Представь себе такой город, собранный из миллионов комнат, а в каждой из этих комнат миллион вещей, и мы там пытаемся отыскать какую-то очень мелкую вещь. Возмущаться бессмысленно: мы живем в эпоху, когда народ наш еще не узрел истины, он будто бы странствует по новому городу со старой картой. Там вроде есть множество адресов, но их не отыщешь, потому что у тех, кто дал тебе эти адреса, в голове карта другого города. Музафар-и Субхдам, Сарьяс Второй находится в плену в тайном месте. В этой стране полно тайных тюрем, тайных организаций, тайных проклятий. Этой страной правит ненависть, а ничто не укрепляет запертые ворота сильнее ненависти. В этом нашем городе никто никого не любит.

— Но, Икрам-и Кев, — возражал ему я, — с той самой ночи, когда ты меня спас, мне попадались одни только добрые люди.

Он бросил на меня взгляд, исполненный столь неподдельного страха, что мне захотелось взять свои слова обратно. Он содрогнулся, утер лоб. Ему даже в самые холодные месяцы приходилось носить с собой платок, чтобы утирать пот во время разговора. Голосом, в котором звучало предупреждение о великой опасности, он произнес:

— Нет, Музафар-и Субхдам, нет. Где много тайн, там и много ненависти.

Я не хотел верить Икрам-и Кеву. Я ему до сих пор не верю. Я не наивен: я знаю, какие ужасы человек способен сотворить с себе подобными, какую боль он способен причинить другим. Я знаю, что все вы — все, кто сидит напротив меня каждую ночь и слушает, как я капля за каплей пересказываю эту историю, — бежали сюда от других людей. Все на этом суденышке, заблудившемся и, возможно, обреченном вовеки скитаться без цели, бежали от кого-то в чем-то на вас похожего, возможно более злосчастного, более исковерканного, чем вы или я. Но сколько бы страданий мы ни причиняли своим собратьям, что нам останется, если мы перестанем в них верить? Кому тогда доверять? Даже если обратиться к природе и попросить содействия у нее, как она нам поможет? Разумеется, людскими руками. Если мы обратимся к Аллаху и попросим Его помощи, как Он нам ее окажет? Тоже людскими руками. Кому, кроме как нам, может природа сказать: «Построй мне город, сыграй мне музыку, раскрой тайну, сокрытую в моих глубинах, истолкуй мне сущность этих цветов, вод и звезд». Кто еще с этим справится? Только человек.

Икрам-и Кев, которому довелось жить во дни революции и в мире после переворота, перевидал столько жестокости, что уже ни во что не верил. В ту ночь, когда я сказал ему, что нерушимо верю в человечество, он ответил своим обычным спокойным глубоким голосом:

— Ну, я не сомневаюсь в его величии, от него можно ждать великих вещей. Попробую поточнее выразить свою мысль, Музафар-и Субхдам. — Он вдыхал пар, поднимавшийся от полей. Ночное журчание воды умиротворяло нас обоих. — Я много о чем успел передумать после провала восстания и начала гражданской войны. — Икрам заговорил чуть громче. — Много прочитал об этом книг. Иногда совсем зарастал волосами, усами и бородой, пока бродил по равнинам один, точно огромный слон. Ходил и топал в полную силу, смотрел на небо и вопрошал его: «Почему люди так поступают? Что случилось с нашим народом? Что с ним такое?» Когда началась первая фаза гражданской войны, я впал в исступление. Я понял, что в нашей стране скрывалось кровожадное чудовище. Эта война не противостояние двух народов, двух религий или двух разных взглядов на политику, в ней противостоят две группы нищих. Две группы людей без всякой причины сжирают друг друга, будто чудовища. Музафар, быть человеком — значит быть лампочкой, которую можно включить или выключить. Свет в наших душах может погаснуть и никогда уже не вспыхнуть снова, а может немного померцать, а потом отключиться. Но я ни разу не видел, чтобы он горел долго и ярко.

Я посмотрел на него в лунном сиянии, среди ночного покоя, и увидел в нем образ всего потерянного человечества, о гибели которого он рассуждал. Увидел в нем тень того человека, который, по его словам, обречен на вымирание.

Сарьяс Второй находился в плену в удаленной крепости, из тех, в которых в былые времена принято было держать узников. Возведена она была несколько лет назад по распоряжению правительства в качестве неприступной базы для его вооруженных сил и даже с расстояния внушала неодолимый ужас. Затерянная среди гор, равнин и лесов, она была обнесена такой высокой стеной, что выглянуть наружу можно было только с крыши одной из круглых дозорных башен. Это укрепление чем-то напоминало мифическое чудовище из камня, железа и стали.

Настал вечер, когда мы с Икрамом приблизились к нему, сперва понаблюдав с расстояния. Он знал историю этих крепостей, построенных из современных материалов, но основанных на древних фантазиях: воображение инженера пыталось совместить мощь современного государства с могуществом древних халифов. Эта крепость пустовала с тех пор, как перешла во время восстания в руки народа, когда солдаты и офицеры гарнизона либо покончили с собой, либо сдались из страха перед голодной смертью. После этого в ней надолго нашли приют семьи беженцев. Когда началась гражданская война, противостоящие стороны обнесли ее колючей проволокой, снабдили часовыми и превратили в тюрьму. Теперь к ней могли приблизиться только птицы.