Чтение онлайн

Маршал пока еще ничего не сделал. Торговцы помладше, свято в него верившие, бормотали: «Маршал, Маршал, что ж ты ничего не делаешь?» А он их будто бы не слышал.

Услышав эти оскорбления, Малик Дулбар затрясся от нечеловеческой ярости. Он набросился на Адама Марджана, который и так уже купался в собственной крови. Мы с Сарьясом отступили и смотрели. Сарьяс, точно ребенок, покусывал ноготь и думал. Он дважды опускал руку в карман своих шаровар — я знал, что у него при себе новенький нож, нож с желтой рукоятью, я сам ему его купил. Багдадские святители, не сказав ни слова, он внезапно кинулся на полицейского помоложе и пырнул его в плечо. Всякий раз, когда Сарьяс на глазах других торговцев нападал на кого-то, это означало, что будет большая драка. Аллах всемогущий, и минуты не прошло, а вокруг уже закипела свара. Я пытался оттащить Адама Марджана в тень и тут услышал первые выстрелы. Дети, владельцы тележек и покупатели бросились врассыпную. Обернувшись, я увидел, что Сарьяс держит Малика Дулбара за воротник. С соседней улицы, перекрывая дребезг тележек, раздался крик:

— Убей его, Маршал! Убей!

Этот крик долетел до самого седьмого неба. Я по сей день уверен, что Сарьяса бы не убили, не прозвучи эти слова. Но Аллах свидетель: этот вопль лишил Сарьяса выбора. Я выкрикнул во всю силу легких:

— Беги, спасайся, Профессор, беги!

Он узнал мой голос, взглянул на меня, но бежать было уже поздно. Потому что остальные продолжали скандировать:

— Убей его, Маршал! Убей!

Я по сей день вижу, как он поднимает руку, чтобы погрузить нож в сердце Малика Дулбара. Мы замерли. Рукоятка ножа блеснула на солнце. Он помедлил, надолго задержал нож в воздухе, но торговцы продолжали выкрикивать:

— Убей его, Маршал! Убей!

И тут он внезапно опустил руку. Уверен — не чтобы убить. Нет, руку он опустил, чтобы выронить нож и плюнуть на землю, как делал всегда, прежде чем повесить голову и произнести: «Сегодня самый глупый день в мире».

И тут прозвучал второй залп.

По сей день неведомо, кто стрелял. Полицейские утверждают — один из торговцев, из сумятицы, царившей вокруг тачек. Я всем святым клянусь, что даже не знаю, что сказать. Я не смотрел ни на кого, кроме Сарьяса. Всемогущий Аллах, мне показалось, что я успел разглядеть каждую попавшую в него пулю, каждую из четырех. Две вошли в левое плечо, одна в правое, еще одна осталась где-то между желудком и грудью. Торговцы утверждали, что стрелял один из полицейских, но кто именно, неведомо никому. Сарьяс повалился на землю с криком:

— Великий Аллах, в меня все-таки попали!

Я подбежал к нему первым, пристроил его голову у себя на коленях. Полицейские раз за разом стреляли в воздух, пытаясь пробиться сквозь строй тележек и продавцов. Адам, весь залитый собственной кровью, все еще не верил, что Сарьяс ранен.

— Ну же, кто-нибудь, помогите отвезти его в больницу, живо! — крикнул я.

Сарьяс посмотрел на меня с улыбкой и сказал: — Нет, не нужно меня в больницу. Я прошу тебя. Аллах всемогущий, как он был прекрасен! Большинство торговцев кричали от страха, но некоторые уже подбежали к Сарьясу — поверить не могли, как тяжело он ранен. По лицу моему струились слезы, и я все звал на помощь. Адам Марджан присоединился ко мне, хотя и не мог встать, и вскоре все уже сгрудились вокруг нас и тоже кричали. В конце концов Сарьяс взял меня за руку и попросил:

— Отнесите меня к сестрам в белом.

— Мы отнесем тебя к врачу! — выкрикнул я в ответ.

Трое торговцев вытащили «Поднос Кажаль» из свалки тележек и сказали:

— Его нужно в больницу. Такси сюда не проедет. Все забито.

Мне показалось, что он уже умер. Он в последний раз обратил к нам свой взор и попросил:

— Отнесите меня к сестрам.

Мы уложили его на тележку и покатили ее, двести с лишним уличных торговцев шагали по сторонам, скандируя:

— Маршала убили! Маршал погиб!

Велик Аллах на земле и на небе! В тот час, лежа на тележке, он действительно казался великим человеком. Было в нем нечто совсем не похожее на былого Сарьяса, как будто в последний свой час он превратился в существо, достойным которого не были ни земля, ни небо.

Жино часто делал паузы в своем рассказе и приговаривал:

— Аллах, только не возлагай вину на меня. Пожалей меня, Аллах. — По его понятиям, рассказывать о чужой смерти и исходе души было великим грехом. После смерти Сарьяса Жино стал очень религиозным.

Глаза его наполнились слезами, он прервал свое повествование и произнес:

— Да пребудет с ним милосердие Аллаха. Если б он дожил до сегодняшнего дня, он посмеялся бы над моими слезами.

И Жино продолжил:

— Мы добрались до больницы, казалось, что он уже мертв. Его тут же увезли от нас в какой-то темный коридор. У входа в больницу собрались сотни уличных торговцев, все в слезах. Никого не любили так сильно. Мы все забыли, что он был таким же нищим уличным торговцем, как и все мы. Не знаю, как это выразить, но мы с первого дня видели в нем особенного человека. Как будто — да простит меня Аллах — он мог изменить нашу жизнь, что-то в таком роде. Прошло два часа, вышла молодая медсестра и сказала:

— Кто его родные? Пусть зайдут и заберут.

Я ответил:

— Родной я. Ближе никого нет. Отдайте его мне.

Субханаллах! [34] — одному Аллаху назначать точный момент смерти. Когда мы его забрали, его уже объявили умершим, но это было не так. То ли врачи ошиблись, то ли просто не захотели его лечить. На улице он снова открыл глаза и сказал:

— Я же просил — отвезите меня к сестрам в белом.

Я поцеловал его в лоб и пообещал все исполнить.

Мы повезли его через город к югу, нас было тысячи, торговцы с тележками, мы заполняли улицы шумом. Прохожие задавали вопросы, а мы отвечали:

— Убили Сарьяс-и Субхдама, Маршала с тележкой, Профессора наших темных ночей.

Никто в городе его не знал, кроме нас. Добравшись до дома сестер, мы обнаружили, что они высовываются из окна верхнего этажа, а волосы их ниспадают до самой земли. Аллах всемогущий, Тот, что отвечает на все наши призывы, в глазах их стояло безумие, слепящее горе, этого ни один из нас не забудет. Вы себе и представить не можете настолько печальные глаза. Девушки обвили Сарьяса руками и волосами, а он прошептал:

— Я не умер. Отнесите меня в дом, пока совсем не стемнело.

Мы с Адамом Марджаном обратились к торговцам:

— Сарьяс-и Субхдам еще жив. Добрая весть, добрая! Не будем толпиться, дадим ему отдохнуть. Да пошлет Аллах ему исцеление!

Торговцы начали расходиться. Многие растеклись по окрестным проулкам, другие уселись у обочины дороги. Наконец мы с Адамом и сестрами в белом занесли его в дом. Он потерял много крови. И произнес, будто обращаясь к нам от порога смерти:

— Когда спустится тьма, мы уйдем все пятеро.

Я в первый момент подумал, что он бредит, но через некоторое время он с усилием открыл глаза, стиснул руками грудь и сказал:

— Не знаю, что такое, — у меня как-то странно болит сердце. — Он чуть помолчал, а потом добавил с улыбкой: — Жино, сегодня мы отправимся к последнему гранатовому дереву мира. Я хочу умереть там. Прости, что ничего тебе о нем не говорил. Ты должен сегодня же меня туда отнести и похоронить под ним. Оттуда мне все будет видно.

Эту ночь Сарьяс провел в теплой покойной постели, время от времени он открывал глаза и говорил: