Чтение онлайн

Надим-и Шазада просыпается от долгого сна таким же незрячим, каким и уснул, но лицо его объято покоем.

— Нет, я ничего не вижу, — говорит он. — Я прежний, я так же слеп. Но во сне я поговорил с отцом, и он мне все объяснил.

Двое его спутников боятся, что он сейчас расплачется, начнет биться головой о скалы, ломать ветви дерева, швырять камни в небо, сквернословить, раздирать себе грудь. Вместо этого Надим-и Шазада нежно целует древесный ствол и говорит:

— Дерево, ты благословенно.

Пока все они спускаются вниз сквозь облака, Надим-и Шазада пересказывает Мухаммад-и Дилшуша и Сарьяс-и Субхдаму свой сон — шагая в густом тумане, которого не видит. Во сне его отец стоит под гранатовым деревом и говорит: «Надим-и Шазада, сынок, мальчик мой ненаглядный, я знаю, сколько тебе довелось перестрадать после моей смерти. Мне больно думать, что ты, дабы выжить, ходишь с протянутой рукой, спишь на тротуаре, в сенях мечетей, на пустырях. Но ни одно дитя в мире не любят так сильно, как тебя. Отныне да обретешь ты новую смелость. Ты проснешься, и глаза твои останутся прежними. Нет, Надим, я тебе не соврал. Настанет день, когда у тебя появится пара глаз зорче, чем у всех остальных, но желающим вернуть себе зрение нужно очень много трудиться. Чтобы увидеть, нужно понять множество вещей и пережить великие тяготы. Но настанет день, когда у тебя появятся два ясных глаза. Правда, глаза твои будут иными, не как у других. Нет, маленький мой Надим, все люди рождаются слепыми, каждый человек на этой планете. Ты не думай, что те, у кого глаза здоровы, способны видеть. Нет ничего труднее, чем видеть. Бывает, у человека два ясных и ярких глаза, а он все равно ничего не видит. Надим, мой маленький принц, я тебе помочь не могу, а вот гранатовое дерево может. Не бойся окружающей тебя тьмы. День за днем в тебе станет разгораться свет, и придет срок, когда ты научишься различать спелый и подгнивший фрукт по запаху, выявлять скрытые желания окружающих по звучанию их шепота, чутьем угадывать, как пройти по любой дороге. И тогда, сынок, никогда ты больше не будешь плутать. Настанет день, когда ты все увидишь, но прежде тебе предстоит понять, что значит „видеть“. Надим, у тех, кто меня убил, были глаза, но они меня не могли видеть. А как одолеет тебя усталость, приходи к этому дереву. Это дерево зоркости, и принадлежит оно тебе и мне, потому что мы вместе его посадили. Ступай странствовать по миру. Обыскивай поле за полем — где растет целебная трава. Не теряй надежды на то, что в один прекрасный день обретешь зрение. Я тебя отпускаю, сынок. Как понадоблюсь — приходи сюда и позови. Не волнуйся, я всегда рядом».

Надим доходит до этой части рассказа, и сердце его заливается слезами.

— Он со мной. Он рядом, — всхлипывает он.

Щуплый мальчонка с прямыми волосами, бельмами на глазах, полными губами — он карабкается по скалам, спускается по каменистому горному склону не хуже любого зрячего.

— Нет, дерево мне не солгало. Теперь я вижу две вещи, которых не видел раньше: вас и своего отца.

У подножия горы они дают клятву вернуться к дереву, хотя в этот момент ни один из них не понимает, когда, как и при каких немыслимых обстоятельствах такое может случиться. И нет у меня слов описать, какое счастье испытывали в тот миг эти трое парнишек.

Они не расставались несколько недель и успели стать друзьями на всю жизнь. Не знаю в точности, сколько времени они провели вместе, но знаю, что в отличие от сотен тысяч других они не пересекли границу. Перекантовались в руинах и на пустырях разрушенного города, где торговец медью дал им работу. Он только тем и занимался, что выискивал медь и алюминий, и ему было решительно все равно, что происходит вокруг. Этот низкорослый блондин — нос его напоминал крупный помидор, а глаза были глазами человека, проведшего неделю в аду, зовется Аббас-и Фафун [30] .

При встрече он обещает мальчишкам, что если они ему помогут, то за месяц заработают много денег. Он выводит их в широкое поле, по которому никто не ходил три года, и говорит:

— Тут восемь долгих лет бушевала война. Здесь валяются тысячи гильз от артиллерийских снарядов. Проигравшие не успели их собрать, победители так и не появились. Вы хоть представляете, какое сокровище лежит в этой земле? Ну? Насобираем несколько тысяч гильз — все четверо разбогатеем.

Аббас знает, что в поле лежат сотни тысяч мин. Сам он к нему и близко не подойдет, но ничего не подозревающие дети готовы обшаривать его без страха.

Надим-и Шазада каждый день сопровождает то одного, то другого. Все, что он может, — помочь с переноской гильз. За эти три недели они побывали во множестве мест, куда никто не решался ступать с самого окончания Ирано-иракской войны 1988 года [31] . Они видят, что и горы, и долины усеяны трупами солдат — в форменных кителях и сапогах остались кости, тела смотрят в небо, широко раскрыв рты, что-то прося у Бога.

Сарьяс-и Субхдам и Мухаммад-и Дилшуша некоторое время рыщут среди трупов. Каждый день они грузят сотни гильз на хилого ослика и ведут его к главной дороге. Там Аббас-и Фафун складывает металл в кузов трактора и увозит. Трое мальчишек живут в палатке, понятия не имея о том, что находятся в Долине Смерти. Здесь, среди руин и разора затяжной войны, они становятся друзьями навеки.

По ночам Сарьяс рассказывает про свое детство в деревнях, на пограничных переходах, на пустырях в новых коллективных поселениях, в обществе шоферов, слуг и погонщиков мулов. Именно здесь все они проникаются безграничной ненавистью к войне. Именно здесь Мухаммад-и Дилшуша заявляет:

— Я умру от любви.

Эти слова звучат забавно и неосмысленно, двое его друзей покатываются со смеху. Он им рассказывает, что постоянно слышит божественную музыку, показывает свое кольцо для ключей, объясняет, что каждый ключ подходит к вымышленной двери. Произносит название каждого ключа, рассказывает, какую дверь он откроет каждым из них под дождем.

Там, в палатке, к ним приходит понимание, что в жизни Сарьяс-и Субхдама есть великая тайна, там же рождается одержимость Мухаммад-и Дилшуша осмыслением и разгадкой тайн. Однажды ночью, когда они все втроем сидят у костра, Мухаммад говорит:

— Я хотел бы узнать всё про всё. Узнать, кто ты такой и в чем смысл этого стеклянного граната.

Пока Мухаммад-и Дилшуша, окутанный запахом смерти, искал на полях былых сражений и на каменистой горной почве оружейные и минометные гильзы, родители искали его повсюду — но безрезультатно. День за днем телохранители Сулейман-и Гевреяна и пешмерга обшаривали на пикапах и джипах «Тойота» приграничные районы, оповещая через громкоговоритель, что разыскивают мальчика, который, возможно, уже лежит бездыханным в придорожной канаве.

В одно прекрасное утро, в поле, под весенним солнцем, Мухаммад-и Дилшуша и его незрячий друг как раз собираются оттащить здоровенную гильзу к обочине проселочной дороги, и тут рядом с ними останавливается пепельно-серый американский джип. Кто-то высовывается из окошка и орет:

— Вон он, Мухаммад-и Дилшуша! Это он!

Из джипа выскакивают двое, хватают его, закидывают на плечи и без единого слова волокут в машину. Надим-и Шазада лишь слышит вопли Мухаммада:

— Отпустите меня! Не смейте! Не смейте!

Это первая разлука трех мальчиков. На следующий день Аббас-и Фафун говорит двум оставшимся:

— Одна из моих сестер утонула в реке. Я выдвигаюсь на юг. Когда вернусь, сочтемся.

Никогда больше не увидят они Аббас-и Фафуна. Несколько лет спустя жарким летом в далеком поле он наступит на старую мину. Тело разорвет в клочья, их раскидает по грязи, камням и терновнику.

После гибели Сарьяс-и Субхдама и роспуска армии тележек сестры в белом ушли в полное уединение. По окончании педагогического института Икрам-и Кев помог им найти работу в глухой деревушке. Школа, которую финансировала организация гуманитарной помощи, представляла собой неожиданно просторное здание. Мы с Икрам-и Кевом прибыли туда рано утром и постучали в дверь. В том же здании на задах находилась больница, которая почему-то все еще пустовала.

Сестры открыли, и нам предстало уютное, хорошо освещенное жилище. Никто не приезжал к ним в гости, кроме Икрам-и Кева и порой Сулейман-и Гевреяна, но бескрайние просторы, по которым они бродили рука об руку, даровали им подобие душевного покоя. Рано утром они отправлялись к берегу быстрой реки и садились на камни или пропитанную росой траву. Когда ветер начинал играть их необычайно длинными волосами, я не мог оторвать от них глаз. Мне казалось, что из голов девушек низвергается поток и утекает на край мира.