Чтение онлайн

Была еще у них странная привычка уходить к реке ночью, причем в любую погоду, садиться на камни и петь. У них сложились гармоничные отношения с местными — те видели в них не учительниц, а двух посланных им Аллахом ангелов. Сестры и указали мне путь обратно в мир.

Завтра вечером я расскажу вам про две ночи, ознаменовавшие одновременно и мое возвращение, и первый шаг к моему падению. Первую я называю Ночью смерти, вторую — Ночью воскресения. В Ночь смерти сестры в белом отвели меня на могилу Сарьяс-и Субхдама. На следующую ночь, когда они рассказали, что Сарьяс-и Субхдам был им братом, припомнили те странные дни и клятву, схороненную в дальнем краю под гранатовым деревом, я вновь обрел свободу.

Я с трудом заставил себя поверить в то, что Сарьяс-и Субхдам похоронен на соседней равнине, в поле с красным грунтом, где охотники ставят силки на куропаток, кроликов и лис. Сестры каждую неделю ходили на его одинокую могилу — строго говоря, учительницами именно в этой деревушке они стали именно потому, что от нее было недалеко до места последнего упокоения Сарьяса. Когда они об этом заговаривали, в голосах их появлялась сильнейшая неуверенность, хотя никто бы не разгадал их тайны, если бы они промолчали.

Со дня смерти Сарьяса обе носили черные шейные платки. В день, когда мы встретились, сестры обняли меня и сказали:

— Он был нам братом. Вы его отец, поэтому можете жить с нами.

Я им показался странным. Как я в жизни не встречал людей, окутанных такой таинственностью, так и они не встречали никого, кто бы столько лет провел в одиночестве. От меня исходил запах вечности, чего-то вневременного. При этом у нас была глубинная общность: они, как и я, хотели жить вне общества с его войнами и политикой. Меня удивило, что они не знают названий большинства политических партий, не слушают радио, не читают газет. Они отгородились от мира стеной из песен. Лишь позднее я выяснил, что они сами сочиняли к ним и музыку, и слова.

Они не были колдуньями, но боль ощущали прежде, чем она проявится, рану раньше, чем ее нанесут. В день смерти Сарьяса они предупреждали его и так и этак, но безрезультатно. Казалось, им дарована связь с некой неведомой бесплотной природной силой. В силу своей неразлучности сестры были свободны и от мира мужчин. Обет безбрачия вовсе на них не давил, но постепенно превратился в естественный образ жизни.

Жили сестры скромно, желания их были незамысловатыми: гулять по ночам без страха, петь вне дома без стыда. За время жизни в их доме я досконально изучил все их причудливые привычки. По утрам они умывались в реке, и казалось, что их белые платья постоянно усеяны каплями росы. Меня, как и всех, поначалу пугал их холодный пристальный взгляд. Нет, понять их было непросто, они не вмещались в рамки незамысловатых легенд и фантазий местных мужчин. Перебравшись в деревню и выбрав жизнь среди детей, они никуда не сбегали: они лишь защищались от некоего неведомого страха и укрепляли волю его преодолеть.

Каждую ночь, рука об руку выходя из дому, они будто отзывались на некий далекий, лишь им одним слышный зов. Вряд ли они видели перед собой какое-то конкретное место или существо, но шли так, будто что-то искали. Я слышал в пустыне тот же неотвязный крик. Его мог издавать дикий цветок или смертельная рана на груди у птички. Может, я слышал золотое дыхание воробушка, шепот камня, вздох земли, которая хочет спастись бегством от духов в ее же собственных деревьях. Откуда нам знать, кто к нам взывает? Все, что мы можем сделать, — это приспособиться и приладиться к шепоткам природы, служителям вселенной. Мы обязаны в них вслушиваться, чтобы понять, куда движется мир: сестры слушали и понимали.

Точно так же они жили и в городе, глухой ночью блуждали из района в район, в белых одеждах и шейных платках. Тот город прятал свою честь за засовами на воротах и замками на дверях. Как же странно, что по городу, которым правили алчные и безжалостные политиканы, бродили во тьме две девушки и в глазах их сиял свет, наводивший страх на полицию и ночных дозорных. Их появление считалось дурным знаком. Но сестры все шли, постукивая каблучками по тихим дорожкам и бетонным тротуарам. Останавливались порой на углу улицы, чтобы вдохнуть красоту ночи. В безмолвных городских проулках, столь ими любимых, они улавливали в беспокойном шелесте ветра голос самой ночи. Девушки обрели ту же красоту, которую я открыл для себя в пустыне.

Помимо юных торговцев с тележек, с которыми их познакомил Сарьяс, сестры больше никого не знали. В институте, на базарах, в глазах соседей они ощущали ненависть к себе. Случалось, что лавочники плевали им под ноги, и они сознавали, какой страх заставляет юношей обходить их стороной. После гибели Маршала с тележкой их сторонились все, за исключением мальчишек, которые постепенно проигрывали битву за свою тележную империю.

Когда я вернулся, сестры отвели меня туда, где раньше пели на базаре, до и после смерти Сарьяса. Армия тележек распалась бесследно, да и весь мир полностью переменился. Тем не менее никто не перестал считать необычным — и непристойным — то, что две молодые женщины поздно ночью поют в окружении толпы молодых людей. Мелодии их песен и поныне звучат в ушах у юных торговцев с тележек, и все они знают, что две девушки были непорочны точно утренняя роса.

Безрадостным летом, предшествовавшим гибели Сарьяса, Шадарья и Лавлав ходили на базар по ночам. Когда они впервые явились туда разыскивать Маршала, молодой человек с огромными огурцами под мышкой помчался ему доложить:

— Маршал, к тебе два ангела! Вот правда, две девушки будто бы прямиком с неба!

Сарьяс тут же понял, о ком речь. В ту ночь он выглядел бодро и жизнерадостно. Даже в тяжелые времена у Сарьяса всегда имелась наготове шутка. Он развел высокий костер из старых ящиков и картонок, вскипятил чайник и позвал, рассмеявшись так звонко, что эхо пошло гулять по всей площади:

— Шадарья, Лавлав, если вы действительно меня любите и считаете братом, спойте нам нынче!

Он знал, что рано на рассвете дети и подростки, спавшие поблизости, снова проснутся в свою унылую жизнь и, как всегда, помчатся вдогонку грузовикам и пикапам на оптовый фруктово-овощной рынок. Он знал, что жизнь их от рассвета до заката состоит из бесконечных пререканий с водителями, лавочниками, покупателями, полицейскими и даже друг с другом. Иногда он говорил Жино-и Махмали, покачивая головой: «Мы живем самой жалкой жизнью, какая только есть на свете!»

В тот вечер молодые бедолаги, большинство из которых никогда раньше не слышали девичьего пения, получили возможность послушать золотые голоса Шадарьи и Лавлав.

В ту ночь Шадарья и Лавлав пели допоздна. И нет, не подумайте, что это хоть как-то умалило величайшее почтение, с каким к ним относились молодые торговцы. Напротив, именно тогда они прониклись к двум сестрам настоящей любовью. Только завистливые и двуличные домохозяйки, которые сплетничают у себя на пороге, а также злонамеренные мужчины могли измарать эту прекрасную историю.

Когда Шадарья и Лавлав допели, Сарьяс проводил их до дома. Он, разумеется, знал, что в головах у его друзей роятся гнусные мысли, но твердо верил в волшебную силу песен, которая заставит юнцов отнестись к двум ангелам с уважением.

После того, первого раза сестры несколько раз приходили ночью на базар спеть юношам и детям. Они познакомились с Жино-и Махмали и Адамом Марджаном, которых Сарьяс шутливо представил как «два брильянта в навозной куче». Именно тогда Сарьяс начал заводить разговоры о том, что станет великим человеком, а еще важной частью его жизни стала каллиграфия. Никто не знает, как бы он жил сегодня, если бы не ушел. Адам Марджан мне как-то сказал: «Он был очень многообещающим. Думал через несколько лет продать свою тележку и стать каллиграфом или перебраться на другой конец базара и стать книгопродавцем. Этого ему хотелось сильнее всего. Он мечтал когда-нибудь купить видеомагнитофон, чтобы смотреть самые новые фильмы».