Чтение онлайн

Если бы не сестры в белом, я никогда бы не познакомился с Жино-и Махмали и Адамом Марджаном. Каждый раз, стоило им заговорить про Сарьяса, глаза их наполнялись слезами. Однажды мы застали Жино-и Махмали за работой. Девушки окликнули его, он спустился с постройки, на которой, на большой высоте, красил какую-то решетку. Он спрыгнул с лесов, умылся в старой ржавой бочке и обнял меня.

— Аллах всемогущий, слава Аллаху, а Сарьяс и не знал, что у него есть отец. Думал, что отец его умер еще до его рождения, — сказал он. И прямо там, на палящем солнце, обнял меня и произнес: — Пусть меня больше никто не зовет Жино-и Махмали. Это имя мне придумал Сарьяс. Теперь я просто Жино-и Файзулла Софи.

Адам Марджан и Жино-и Махмали во всех подробностях знали про последний день Сарьяса. Они были с ним с самого утра и до его последнего вздоха.

После смерти Сарьяса двое скромных мальчишек стали большим утешением для Шадарьи и Лавлав. Долго еще сестры каждую ночь ходили на площадь и пели юношам — те собирались вокруг, некоторые плакали, другие роняли головы на колени и подпевали.

Когда участок, где собирались торговцы с тележек, ликвидировали, а молодые люди разбрелись кто куда, две сестры лишь несколько раз виделись с Жино-и Махмали и Адамом Марджаном. Они уехали учительствовать в дальнюю деревушку, и город — который так и не понял смысла их присутствия и взгляда — на некоторое время про них позабыл.

Гибель Маршала, бессмысленное и бесполезное убийство, похоже, была связана с ежедневными стычками на тележном базаре. Она, как и любое убийство, заключение или страдание в нашей стране, не имела решительно никакой цели. Уверяю вас, не будь Сарьяс человеком столь целеустремленным, он бы выжил. В душе он был совершенно не агрессивен, но его погубил пылкий темперамент. Свою роль сыграла и мечта стать великим человеком. Впоследствии, когда я оказался в его комнате и увидел там гантели, я понял: он верил в мышечную мощь и силу удара. Он жил во времена, когда превыше всего ценилась телесная крепость.

Дни перед его гибелью состояли из сплошных стычек. Играя роль арбитра в своем многосложном мире, он постоянно вступал в противоречия с другими уличными торговцами, лавочниками и прохожими. Он не мог пройти из одного конца базара в другой, не поучаствовав в перепалке: выпутавшись из одной, сразу попадал в другую. А потом лишь улыбался от уха до уха и обнимал противников за плечи. Эти мелкие столкновения, недоразумения и размолвки были частью повседневной базарной суеты.

В недели, предшествовавшие его гибели, он каждую ночь приходил к сестрам в белом, сидел у них на лужайке, рассказывал истории из жизни базара, про стычки и споры между лавочниками и владельцами тележек — говорил так громко, что голос его эхом отдавался по всему двору. Сестры сидели рядом, с нежностью называя его «кака» [32] — старший брат. Он смеялся — они хихикали, впивали каждое слово, иногда прерывали вопросами.

В день, предшествовавший его гибели, они умоляли его не ходить на базар. Умоляли посидеть с ними, рассказать о своем детстве, но Сарьяс лишь посмеялся над своими сестренками.

— Не видать вам того дня, когда я не пойду на базар, — заявил он.

Перед самой его гибелью жизнь на базаре переменилась к худшему. Полицейских меняли ежедневно, каждый следующий был злее и рьянее предыдущего. В то утро Сарьяс, как всегда, рано распродал с тележки все помидоры и шел по базару, толкая пустую тачку.

Жино с раннего утра ждал новую партию свежей рыбы, но рыбаки так и не появились. К девяти он заскучал, отчаялся и пошел искать Сарьяса — тот выглядел беспокойным и встревоженным.

— А если рыбаки умерли? — спросил он у Жино. — Что, если однажды ночью все рыбаки умерли, превратились в рыб или утонули в море?

В тот день Сарьяс постоянно задавал такие странные вопросы. Проходя мимо водоносов, он осведомился:

— А если в одно прекрасное утро люди проснутся, больше не испытывая жажды, что тогда делать водоносам? Или проснутся, не испытывая голода, что делать торговцам птицей? Или если земля объявит забастовку и больше не родит ни одного яблока, что тогда делать торговцам яблоками?

— Того, о чем ты говоришь, никогда не случится в этой жизни, особенно в этом городе, — ответил Жино. — Люди всегда испытывают жажду, голод и желание съесть яблочко.

Сарьяс спросил у Жино, видел ли тот последнее гранатовое дерево мира. Жино о нем тогда услышал впервые. Сарьяс рассмеялся и ответил:

— Когда я умру, похороните меня под последним гранатовым деревом мира. Там я обрету покой.

— И где оно, это последнее гранатовое дерево мира? В раю, что ли? — осведомился Жино.

— Не в раю, но неподалеку от него.

— Сарьяс, все, что не в раю, очень, очень от него далеко.

В десять они встретились с Адамом Марджаном — тот распаковывал новую партию стекол для керосиновых ламп. Около одиннадцати пошутили по поводу новых иранских фитилей, которые Адам продавал как английские.

В четверть двенадцатого впервые за день появился Малик Дулбар в сопровождении еще троих полицейских. То был один из самых грубых и безжалостных полицейских, но как раз его-то Сарьяс, единственный из всех, умел укрощать. Дулбар в конце каждого месяца получал особую мзду от уличных торговцев, а Сарьяс единственный умел говорить на его языке. На самом деле Малика Дулбара звали Абдулмалик Шамурад Харун и был он головорезом из Гермияна [33] , очень жаркого эмирата у нагорья, и считал себя повелителем базара. Все знали, что он ссужает свою жену, которую звали Дулбар, высокопоставленному чиновнику из политбюро и крупному политику из министерства.

Четырьмя днями ранее Маршал вручил ему первую половину мзды и пообещал вскорости принести остальное. В двадцать минут двенадцатого появился злющий Малик Дулбар, встал перед тележкой Сарьяса и объявил:

— Маршал, ты чего-то в последнее время заврался.

Сарьяс, которого не смутили ни полицейский, ни полуденный зной, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Это неправда, Малик Дулбар. Неправда. Свои деньги ты получишь самое позднее к вечеру.

Малик Дулбар удалился, стукнув нескольких уличных торговцев дубинкой и перевернув несколько корзин. В половине второго вернулся с подручными. В этот раз они напились воды у водоносов, взяли два яблока из корзины у одного из мальчишек и спокойно удалились. В половине третьего появились вновь, уже на другом конце базара, и высыпали прямо на землю помидоры из ящика одного из мальчишек. Мальчишка прибежал в слезах жаловаться в Тележный совет. Маршал, однако, в тот день был не в боевом настроении и сказал ему:

— Мы ничем не можем помочь. Оставь, тогда мы сегодня спокойно разойдемся по домам.

Около половины четвертого Малик Дулбар явился снова, вооруженный длинной палкой, и отдубасил нескольких торговцев часами и целую компанию торговцев растительным маслом у мечети. В четыре несколько владельцев тележек собрались вокруг Маршала и пригрозили отлупить Малика, если он их еще раз тронет. В половине пятого Малик Дулбар появился снова, в сопровождении нескольких полицейских, с дубинкой в руке. И принялся уничтожать все подряд, начав от входа на базар. Он расколотил новенькие стекла Адама Марджана прямо на глазах у Сарьяс-и Субхдама. Адам разрыдался, попытался прикрыть телом свой товар, потом свалился на битое стекло, а Малик Дулбар и полицейские безжалостно его избили.

И тут из толпы рассерженных торговцев раздался голос:

— Отвяжись от него, шлюхин муж!

Изо всех щелей и закоулков базара, изо всех его тихих забытых уголков, из его потного сердца, из-за усталых ржавых тележек зазвучал хор голосов:

— Уймись, шлюхин муж! Уймись!

Вспоминая этот миг много лет спустя, Жино-и Махмали рассказывал:

— Всемогущий Аллах, казалось, что весь мир на нашей стороне. Все те вещи, что видели наш пот, усталость и жажду; камни, что чувствовали нашу боль, когда мы на них наступали; каждая пядь дороги, запомнившая наше дыхание и зловоние, даже кривые и корявые фонарные столбы — казалось, все они осознали, как нам тяжко, и встали на нашу сторону.