Чтение онлайн

Сам я там не был, поэтому не могу вам точно сказать, каков был интервал между толчками, однако те, кто только и делал, что отыскивал демонические свойства в Шадарье и Лавлав, сочли крайне странным, что обе сестры всегда выходили из дома за несколько минут до толчка, как будто зная, когда он случится, как будто внутри у них тикали магические часы, нашептывавшие время сотрясений. После сорокового толчка родилась история. Она полетела с одной улицы на другую, перетекая с одного базара на другой. То была история про двух сестер, особым образом связанных с призраками и дьяволами. Про двух сестер, которые своими голосами могли ввергнуть в немоту птиц, бабочек и людей, которые своими голосами умели разбивать сердца, которые бродили по кладбищам и пели. Эта история и сделала сестер одинокими. В один прекрасный день они огляделись и поняли, что нет у них более друзей в родном краю. Стали они как два воробушка, что летели сквозь густые клубы тумана, а попали в результате в сад, засаженный растениями, им враждебными. И будто бы утро и звезды обратились в их врагов. Они сами не постигали тайны собственного одиночества.

И стали Лавлав и Шадарья двумя одинокими птичками, а истории про них подпитывались тем, что их видели постоянно. Не те они были девушки, которые согласятся сидеть взаперти. Чем пронзительнее делалось их одиночество, чем сильнее их сторонились, тем чаще они выходили на улицу, будто бы в поисках чего-то. Бесконечно бродили они по темным переулкам и тихим улицам, и видели их в самые разные часы. По ночам они оказывались у могил, а ранним утром на пустынных улицах — две притихшие души, навек связанные друг с другом.

Когда уж совсем накрывало их одиночество, появлялся Сарьяс-и Субхдам. Только, пожалуйста, не спешите с выводами. Хочу сразу же вас заверить, что между Сарьяс-и Субхдамом и двумя девушками никогда не было никакой любви. Хочу вас заверить, что в повествовании моем вообще нет никаких любовных линий. Нет, не спешите предположить, что я — вернувшийся из пустыни и состаренный песками — уподобился управляющим с верхних этажей кинотеатров, которые перекраивают фильмы по своему хотению, вырезая сцены с поцелуями и прекрасными завлекающими телами. Нет, друзья мои, я должен вас заверить, что это не история любви. Когда появлялся Сарьяс-и Субхдам, сестры знали твердо: им нет нужды тревожиться, что они его полюбят: юноша был весь в пыли и грязи. И не говорите мне: ты, Музафар-и Субхдам, двадцать один год прожил в песках и многого не понимаешь, не говорите, что он был слеп к любви. В нашем мире, полном искалеченных ненужных мужчин вроде нас с вами, люди очень рано понимают, годны они для любви или нет. Сарьяс-и Субхдам был из тех, кто к ней не склонен.

Вечер, когда Сарьяс-и Субхдам наведался на могилу Мухаммад-и Дилшуша, был совершенно обыкновенным. Жизнь Сарьяс вел закрытую. Обосновался не в городе, снимал комнатку у убогой пожилой четы в одном из государственных коллективных поселений [18] . Комнату он перегородил деревянной стеной. В одной части находилась обычная спальня с голыми стенами. Она была устлана коврами, из вещей только матрас, масляная печурка и полка для посуды. С другой стороны находилось помещение, странное до невозможности. Я, понятное дело, побывал там через много лет после его смерти. Кое-что пропало, кое-что унесли те, кто воровал от бедности, вещи поценнее распродала за бесценок пожилая чета. Тем не менее, когда я вошел в эту комнату, в ней пахло его отсутствием, жизнью мужчины, убитого молодым. О нем, о его характере и поведении мне кое-что рассказали странные изображения, которые он развесил по стенам. Меня опечалило, что он был до такой степени одержим показной мужественностью. Почти на всех изображениях были мужчины на лошадях и мотоциклах или астронавты, выглядывающие в иллюминаторы космических кораблей, и тут же были сотни портретов каратистов, индийских актеров и накачанных бодибилдеров. В коробке с кассетами осталось лишь несколько клочков липкой ленты.

Сейчас, минуточку. Не просите меня рассказывать так, будто это всего лишь история. Вокруг ночь, мы с вами в бескрайнем море. Видит бог, сдается мне, что, если слишком долго смотреть на ночное небо, мутится воображение. На чем я остановился? Что говорил? А, да, я вам рассказывал, в каких мирах обитал Сарьяс-и Субхдам, в двух разных мирах. Была у него эта странная комната, в которой хранилась всякая причудливая дребедень: сломанные весы, гири, перчатки, старые журналы, изображения вымышленных существ и лист картона с его невероятно терпеливыми попытками написать свое имя разными типами почерков. Если б я этого не видел своими глазами, я бы усомнился в том, что он там жил, но на стене висел этот самый огромный кусок картона, буквы на нем выцвели от сырости после множества холодных зим. Но все еще можно было разглядеть, как неустанная рука сотни раз выводила: Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам. Как будто он боялся забыть свое имя или пытался предъявить его собственному взору, придать ему достоинства. Там, в этой комнатушке, мечтал он о власти, смысле и красоте. В ней он стал «великим человеком», в ней же размышлял над смыслом своей жизни и своего имени.

В следующий раз Сарьяс и сестры в белом встретились в обшарпанном автобусе, идущем в один из северных районов. Сестры поздоровались с ним среди пропахших потом пассажиров и аромата фруктов, которых накупили женщины в длинных накидках. Он был подстрижен по моде, но выглядел таким слабым, измученным, обожженным солнцем, что никто не обращал на него внимания. Он, как всегда, громко говорил и смеялся. На нем была бежевая рубашка с белым воротником и старые мешковатые брюки. Он выглядел заморышем в лохмотьях, но те, кто его знал, прекрасно видели, что, несмотря на бедность, ведет он себя не как бедняк.

Когда они вышли из автобуса, он сказал сестрам в белом:

— Никакой радости в том, чтобы приехать в ухоженные северные районы на самом ветхом автобусе в мире.

Он очень любил прогуливаться по северным районам.

Две сестры ответили:

— Автобусы все ветхие.

Он со смехом откликнулся:

— Все автобусы — вещи совершенно бессмысленные!

В тот вечер Сарьяс-и Субхдам и сестры немного прошлись вместе. За это время Сарьяс успел ответить на основные вопросы, какие девушки задают в таких случаях: сколько у тебя братьев и сестер, в каком ты классе учишься, чем занимается твой отец. Сарьяс ответил, что нет у него ни братьев, ни сестер, ни отца, ни матери и в школу он не ходит. Когда же он задал им те же вопросы, они сказали, что отец их умер, что братьев у них нет, и добавили не без гордости:

— Мы учимся в педагогическом институте.

Когда они договорили, он заметил:

— А я вас знаю. Вы сестры в белом. Я хотел бы еще послушать ваше пение.

Шадарья и Лавлав ответили ему холодно:

— Ничего подобного. Не можешь ты хотеть снова услышать наши голоса. Просто не можешь.

Когда Сарьяс отошел, сестрам стало стыдно за свою грубость. Им вообще-то редко делалось стыдно. Просто вы, Аллах свидетель, их не знаете. Один я знаю, что сердца у них были чистые, подобные белому хлопку. Но уж если им становилось стыдно, вы и представить себе не можете, насколько сильно. Уверен, кто-то из вас сейчас спросит: «Ну и почему им стало стыдно?» А стыд двух сестер коренился в безысходности, тень которой после того вечера появилась на лице Сарьяса. Было в нем нечто притягивавшее после первого же короткого разговора, я бы это назвал жизненной энергией, той магией, которая его в результате и погубила. Он себя называл самым нищим парнишкой в мире. Знавал такую нищету, какую и не опишешь. Единственное, что его спасало, — собственный смех, который не ведал ни дня, ни ночи и звучал постоянно.

В тот вечер сестер одолевала тревога. Ну да, я ведь сказал вам в самом начале, что в груди у них двумя крупными бриллиантами сияли два больших добрых сердца. И случилось нечто едва ли не противоположное тому случаю с Мухаммад-и Дилшуша — и жить нам теперь до конца дней в пыли его смерти. Нет, вовсе они не влюбились, но тень Сарьяса терзала им совесть.

В самый глухой ночной час они снова вышли из дома и отправились на поиски его смеха. Он постоянно отдавался у них в ушах, но отыскать его они не могли. Слышали его куда ни пойдут, в каждом переулке, но самого Сарьяса нигде не видели. Домой вернулись с тяжестью в груди. Не случись той ночи, никогда бы не родилась эта история. Не одолей их печаль и беспокойство, не о чем было бы мне рассказывать, или в рассказе моем не оказалось бы сестер в белом, той студеной ночи, их холодных глаз, их добрых и нежных сердец.

Когда Шадарья и Лавлав утрачивали душевный покой, их одолевало крайнее беспокойство, и когда я позднее с ними познакомился, они по-прежнему были такими же порывистыми и впечатлительными. Если их что-то трогало, их охватывало смятение, щеки их вспыхивали. Они принимались грызть ногти, вперяли друг в дружку взгляд, начинали заплетать косы. Глаза их расширялись, но сохраняли холодное и недоброе выражение. В последующие дни Шадарья и Лавлав повсюду высматривали Сарьяс-и Субхдама. На занятиях в педагогическом институте до них долетали отзвуки его смеха в пустых коридорах; когда они заходили в женский туалет, взрывы его печального хохота доносились до них из коридоров поверх шума спускаемой воды, смеха и перешептываний девушек. Много дней они искали его неустанно, сами не ведая почему. Сказать им ему было нечего, хотелось лишь спеть разок, чтобы его порадовать.

Прошло несколько недель, и они увидели его на одной из больших городских площадей — он вез на тележке мешки картофеля. Пытался втащить тележку вверх по улице к воротам какой-то мечети и поставить рядом с торговцами рыбой, прилагал немыслимые усилия, чтобы вырулить из тесного угла, уравновесить, толкнуть вперед. Они посмотрели на него в изумлении, и тут кто-то его окликнул:

— Маршал… Маршал… ты сигареты забыл.

Так они и узнали, что Сарьяс — обычный продавец, один из армии уличных торговцев. Друзья называли его Маршалом с тележкой. Сестры услышали, как он в сердцах обращается к водоносу: