Чтение онлайн

— Я отец Мухаммад-и Дилшуша. Я пришел вам сказать, что Мухаммад умирает. Умирает не от ненависти или предательства, но от любви. Как по мне, любовь не стоит того, чтобы ради нее умереть. Не привык я видеть, чтобы вокруг умирали от любви. Я всю жизнь имел дело со смертью и вел дела с людьми, которые так или иначе занимались тем же самым. Так что теперь причина смерти моего сына мне кажется странной. Я и вообразить себе не мог, что любовь способна довести до смерти. Я хочу знать, которая из вас Лавлав-и Спи.

— Я, — говорит Лавлав-и Спи, вставая в полный рост.

— Ты, безусловно, красавица, но мне не по душе, когда человек умирает вот так, в таком унижении. Я хочу, чтобы ты вышла за моего сына, тогда он останется жив.

Лавлав-и Спи невозмутимо садится и произносит негромко, но твердо:

— Простите, но я не пойду замуж.

Сулейман-и Гевреян встает и неожиданно печальным голосом произносит:

— Если бы речь не шла о жизни и смерти, никто не стал бы наносить визит в такой ранний час и просить руки девушки. Ты имеешь полное право отказаться. Воистину. И нет у меня над тобой никакой власти, я не могу тебя принудить. Я знаю, сколь странно выглядит это предложение руки и сердца. Оно лишено всякой логики! Если ты не примешь его всей душой, то пришел я зря, потому что знаю: раз ты не в силах заключить в ладони птицу любви, которую он послал тебе от всего сердца, всё втуне. О дочь моя, я бессилен. Когда бы речь шла о чем-то другом, я бы, разумеется, смог что-то сделать. Если бы речь шла о наступающей армии, я остановил бы ее силами нескольких бравых молодых бойцов. Если бы речь шла о горном пике, я бы на него взобрался. Но речь не об этом. Тебе я могу сказать одно: он сын мой, и он умирает из-за тебя. Подумай об этом. Ты ведь понимаешь, что времени в обрез? Что мы ведем неравный бой со временем, неравный и мучительный, злой и несправедливый.

Он встает и подает знак Икрам-и Кеву, который, несмотря на свою великанскую стать, встает тоже.

— Нам остается одно: умолять вас. Это единственное, что нам остается, дамы.

Лавлав-и Спи повторяет тихим, едва слышимым голосом:

— Я не пойду замуж… Я никогда не пойду замуж.

Утро очень холодное. Двое мужчин выходят из дома в слезах. Сулейман-и Гевреян уже давно не плакал, но он знает, что сыну его суждена бессмысленная смерть. Чем больше пройдет времени, тем сильнее будет разбиваться сердце Мухаммада. В то же утро они отводят его обратно в стеклянный дом. Врачи не понимают, что у него за недуг. Он засыпает у себя в постели, кровотечение не унимается. Ему снится гранатовое дерево на вершине дальнего пика. Поздно вечером он велит гостям и сиделкам уйти, убеждает их в том, что ему лучше, что можно за ним больше не ухаживать. Спускается ночь, ему важно многое понять перед смертью. Он хочет разгадать тайну своей неразделенной любви. Поднимает голову и осознает, что даже последние мгновения его жизни наполнены неукротимой тягой к постижению сути.

В ту ночь он бледным призраком возвращается к порогу девушек. Как всегда, без всяких усилий проникает к ним на двор. Видит их у окна, ловит их печальные бледные взгляды, а сестры холодно смотрят на него из окна. Он умоляет их открыть окно, поговорить с ним. Они повинуются. Лавлав-и Спи произносит печально:

— Мухаммад-и Дилшуша, прости меня. Под вон тем гранатовым деревом лежит листок бумаги. Возьми его и уходи. Возьми его. Оставь нас в покое, уходи прочь.

Под гранатовым деревом Мухаммад поднимает голову и видит луну. При свете луны ему становится ясно, что он стоит под деревом из своего сна. И тут до него долетают звуки далекой дивной музыки, музыки звезд и их сияния, той самой музыки, которая с детства сопровождала все его сны. Он закрывает глаза, и ему становится ясно, что это гранатовое дерево — лишь зеркальное отображение другого. Тут он находит письмо, копию давней клятвы, которой обменялись сестры, адовой клятвы, и нет такой силы, что позволит эту клятву нарушить. Читая строчку за строчкой, Мухаммад лишается последних сил, с каждым словом трещины в сердце расширяются, с каждой фразой сердце его превращается в щепотку праха, его стеклянный мир разбивается, стеклянные стены его дома превращаются в осколки.

Он перечитывает клятвы, и кровь хлещет из сердца все сильнее. Истекая ею, он бредет по переулкам. Его видят — призрак посреди улицы, одна ладонь прижата к сердцу, в другой стиснуты клятвы. Никогда доселе не видели мужчину, у которого кровь бьет из сердца, точно вода в роднике, но он еще в силах идти и читать. С каждым шагом его стеклянный дом разрушается, стеклянная мебель падает, обращается в пыль. Подойдя к дому снаружи, он оказывается в облаке пыли. С каждым толчком крови от сердца откалывается кусок, а от стены — фрагмент, превращаясь в осколки. Ключи у него в руке становятся мягким белым порошком, ларец с тайнами рассыпается в пыль. Мухаммад ложится в постель, держит свое сердце. Видит над головой ветви гранатового дерева. Слышит звон бьющегося стекла и понимает, что смертоносную пыль уносит ночной ветер. Закрывает глаза, слышит прощальный рев стеклянного неба — и оно обрушивается у него над головой, превращаясь в плотную пыль, которую тоже уносит ветер, а потом она оседает на землю.

Он снова поднимает голову и видит ветви гранатового дерева, того, под которым хотел умереть. Протягивает руку, дотрагивается до вымышленных ветвей на вершине, ветвей, которые разрастаются в его предсмертном сне. Вдалеке из глубин неба нисходит ангел. Прежде чем ангел, подлетев, берет его за руку, он в последний раз погружает руку в кровь, что хлещет из сердца. Дом разрушен, клятвы выпадают из руки Мухаммада, их уносит ветер. И в тот же миг ангел с улыбкой берет его за руку и произносит:

— Как ты, Мухаммад-и Дилшуша? Все кончено. Вот все и кончено. Вставай. Идем.

Он тихо встает и отвечает:

— Да, все кончено… Возьми меня за руку. Идем.

Ангел повинуется, и, точно два голубя, которых выгнал из леса свирепый ветер, они устремляются в неведомое сквозь пыль стеклянной смерти — смерти, в холодную пыль которой мы все позже канем. Смерти, часть которой навеки останется неведомой и сокрытой, которая грозным образом сливается с иными горькими истинами этой истории.

Когда я спросил его, где Сарьяс-и Субхдам, он негромко ответил:

— Умер… Сарьяс-и Субхдам умер.

Я не отступился:

— Я хочу знать, как именно он умер. Я имею на это право.

Он в ответ лишь заметил, что еще вернется и тогда у нас будет время обо всем поговорить.

Я не надеялся увидеть Сарьяс-и Субхдама, потому что был уверен, что никогда не выберусь из пустыни. Я ничего не знал о мире вовне, однако чутье подсказывало, что с момента моего заточения разразилось бесчисленное количество войн и погибло бесчисленное количество людей. Вряд ли ребенок, лишенный и матери, и отца, мог уцелеть в этом безжалостном мире.

После того как я заговорил про Сарьяс-и Субхдама, Якуб-и Снавбар на несколько долгих дней оставил меня одного. Если не считать немногочисленных коротких прогулок по гостевому дому, я почти ничем не занимался. Не было у меня ни малейшего желания далеко забредать, не было ни малейшего понятия, куда можно пойти. Иногда по вечерам я бродил среди деревьев, вокруг прудов, пересекал потоки, но никуда не попал. Странное дело, но природа внушала мне страх. Я не мог выносить гомон птиц и тосковал по эху пустыни. Крики, что долетали из песка, были более привычными. Собрав волю в кулак, я каждый раз все дальше заходил в лес, но лес казался бескрайним, деревья будто передавали меня из рук в руки. Я решил, что дом возведен в центре огромного лабиринта, устроенного по столь сложным законам геометрии, что, попав туда, уже не выберешься. Настал день, когда я решил отправиться на разведку, но лишь бесцельно проблуждал в какой-то роще. Я словно сам отказался от своей свободы.

Существуют два положения, в которых человеку не нужна стража: если свобода во внешнем мире утратила для него смысл и если он чувствует себя свободным в темнице. Я не понаслышке знал оба этих состояния. Был момент, когда мне казалось, что свобода вовне уже ничего не стоит, в другой момент мне казалось, что я и в тюрьме совершенно свободен. Те же ощущения возникали, когда я бродил среди деревьев в окрестностях гостевого дома. Для меня свобода более не заключалась в том, чтобы куда-то ехать, видеть другие города, людей, страны. Эта свобода умерла за двадцать один год в заточении. В камере, в своем укрытии, я думал про самые разные виды света и тьмы и сам с собой разговаривал вслух. Мне был знаком один-единственный голос — мой собственный. Сдается мне, что те, кто разговаривает сам с собой, постепенно становятся узниками собственных голосов. Впоследствии только история Сарьяс-и Субхдама смогла освободить меня из этих оков.

Якуб-и Снавбар вернулся через несколько дней (вы уж меня простите: я утратил всяческое чувство времени и не вел счета дням и ночам). Когда он наконец вернулся, оказалось, что с прошлого посещения он постарел. Начали мы с той точки, в которой остановились.

После короткого обмена приветствиями он произнес:

— Сарьяс-и Субхдам умер. Как именно, не знаю, но это так. Мне очень жаль, что и его смерть тоже была сложной и необъяснимой. — Он опустил ладонь на один из многочисленных блестящих хрустальных предметов в комнате. — Когда и где он скончался, я не знаю. Промежуток времени, в который его не стало, не вычислить. Ты можешь сложить все двадцать лет и один год твоего заключения в гроб и отшвырнуть в сторону. В этих годах ничего, кроме смерти. Я не могу объяснить ни одной из смертей, не могу объяснить ни одного из рождений, в них во всех нет никакой логики. Могу только тебя заверить — он жил и умер не один. Вокруг были другие люди — но не думай, что от этого легче. Вовсе нет. Я точно не знаю, кем они были и как выглядели, но они почти все мертвы. Я ни в чем до конца не уверен, потому что откуда же, это невозможно. Все так перепуталось, что никто уже ни в чем не уверен, это как шахматная партия, причем ты не можешь с точностью сказать, какими играешь фигурами, потому что они все вдруг делаются белыми или черными, пойди пойми, какими ты можешь ходить. Нет, Музафар-и Субхдам, не ищи ответов. Я единственный, кому ведомы почти все истины, но даже я не могу ничего тебе сказать. Нет у меня объяснений, и ты не сомневайся, я никогда себе этого не прощу. Музафар-и Субхдам, друг мой, мы с тобою глубоко погрязли в грехе тех дней. Но ты не сомневайся: он умер. Где, когда и как? Не спрашивай, я тебя очень прошу. Я не знаю.