Чтение онлайн

После долгих раздумий Мухаммад-и Дилшуша солнечным днем подошел к Сулейман-и Гевреяну и сказал:

— У меня есть единственное желание, очень незамысловатое. Я хочу дом из стекла. Пусть он будет не полностью из стекла, но построить его надо так, чтобы, глядя на одну сторону, было видно все остальные.

В ту ночь был придуман проект небольшого и необычайного дома. Строить его решили в тихом северном районе города, из стекла более тонкого, чем то, что идет на винные бокалы, более прозрачного и хрупкого, чем то, что идет на стаканы для чая. Дом поставили на холме, среди высоких здании, колонны сделали из железа, почти все стены из стекла. Под каким углом ни посмотри, внутри видно каждый уголок. Видно Мухаммада, сидящего на стуле, пустую клетку для куропаток, картину с изображением безумного танца, цветы в плошках с водой, вазы с многоцветным песком, синий шелковый ковер, затканный подводными сценами так, чтобы издалека дом казался озером. По утрам все видели Мухаммада за стеклянными стенами — как он готовит завтрак, поет или сидит будто рыба в аквариуме своей прозрачной жизни.

Неодолимое желание все увидеть и постичь заставило его выведывать и обдумывать внутреннюю жизнь других. Он стремился постичь их самые глубинные и сокровенные тайны. Тяга к прозрачности и свету заставила его узнать тайны, для него неподъемные, и в разговорах его то и дело всплывали странные истории о жизни и истине. И все же никто, помимо его друзей — немногочисленных юношей, с которыми он знакомился тут и там во чреве базара, — никто не видел в нем искателя истины, а только юношу, жадного до знаний. Тяга к прозрачности и прозрениям сделала его безупречно честным, но он так и не понял, что истина может оказаться смертоносной, что невозможно объяснить все до точки, что всегда останутся тайны, для него непостижимые.

Наутро после возвращения из дома сестер Мухаммад проснулся от боли в груди. Ощутил, что из дырочки в сердце будто бы вытекает алая кровь, медленно, капля за каплей. Борясь с болью, он стянул с себя рубаху перед большим зеркалом и всмотрелся, как кровь медленно впитывается в одежду. Позже странная рана не разрослась и не затянулась. С того утра на груди у Мухаммада всегда красовалось кровавое пятно, кровавая влага медленно проступала сквозь ткань, капля за каплей, мучительными приступами. Кстати, это была та рубашка, которую ему купил один из Сарьясов. Само кровотечение оставалось необъяснимым. Сколько ни прикрывай ватой или марлей, кровь терпеливо накапливалась и пропитывала тампоны насквозь, образуя пятно на груди.

Вечером того же дня он вернулся окровавленным в дом двух сестер. Они ждали вместе у того же окна, как будто предупрежденные о его возвращении. Открыли рамы и перевесились наружу, длинные волосы колыхались на ветру. Мухаммад-и Дилшуша показалось, что пряди смешиваются с облаками, что он видит, как сквозь них пролетают воробьи и голубиные стаи.

— Лавлав-и Спи, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж… Ты согласна? — крикнул он из-за двери.

Обе сестры обратили к нему холодные взгляды. Невозмутимо втянули внутрь свои колдовские волосы: как будто небо расчистилось от туч. Закрыли окна, задернули занавески. Не произнеся ни слова, посмотрели на Мухаммад-и Дилшуша из-за плотных занавесок — он же показывал им кровавое пятно на сердце, — будто бы говоря:

— Ты сам нанес себе эту рану.

В тот вечер Мухаммад, встрепанный влажным ветерком из неприкаянных, отягощенных влагою туч, снова вернулся домой побежденным.

Дома Мухаммад смотрит в окна на непрекращающийся дождь. Чувствует, что в сердце образуется еще одна трещина, в другом, куда более податливом месте. Ощущает, как новая кровь, еще более пламенная, просачивается из дырочек, проделанных незримым ланцетом, и знает, что причина тому — разбитое сердце. Чем позже час, тем невыносимее его муки. Он совсем один, он прижимает ладонь к сердцу и снова идет сквозь дождь, во тьме, под вспышки молний, к двум сестрам, которые снова смотрят на него в окна холодным взором.

Мухаммад-и Дилшуша пересчитывает трещинки у себя в сердце и понимает: время и смерть вступили в схватку за его жизнь. Прижав руку к сердцу, стоит он за воротами, кровь капает с пальцев и смешивается с дождем. Он колотит в дверь окровавленными ладонями, зовет сестер. Видит их тени и колыхание их волос за занавеской: обе безмолвно смотрят на дождь и на Мухаммад-и Дилшуша, который все твердит:

— Лавлав-и Спи, если ты меня не полюбишь, я умру.

Он промок до нитки, с него, точно с птенчика, капает дождь. Капли блестят на лице тысячами золотых песчинок. Девушки не двигаются, лишь смотрят на него невозмутимо из-за занавески. Мухаммад-и Дилшуша пытается отпереть дверь, но безуспешно. Под дождем, окровавленными руками, он перебирает все свои ключи — ни один не подходит. Хочет перелезть через стену, но не может. Влезает на соседнее дерево, кричит, но ничего не слышит, кроме стука дождя, и не видит ничего, кроме отблесков света на своих слезах.

Ночь на исходе. Весь в грязи, дожде и крови, Мухаммад возвращается к себе в комнату. С каждым мигом сердце его разбивается сильнее, он чувствует, как трещины в стекле расширяются. На рассвете он засыпает среди крови, дождя и слез. И снится ему дерево, известное как «последнее гранатовое дерево мира».

Вечером дождь припускает снова, и Мухаммад потихоньку возвращается туда, где живут сестры. Они сутки напролет дожидались его за окнами. Он ступает на их просторный двор и несколько раз тихо обходит дом по кругу.

Кровотечение не останавливается. Той ночью он не возвращается домой, вместо этого, несмотря на раны в груди, отправляется на один из многолюдных приемов у Сулейман-и Гевреяна. Прием у могущественного политика, там так и кишат министры, генеральные директора и новые рыночные бароны. Поначалу охрана его не признает, но он поясняет:

— Я его сын. Сын Сулейман-и Гевреяна.

Молодой человек перепачкан кровью, вымок насквозь, едва стоит на ногах. Лицо мертвенно-бледное. Когда Сулейман-и Гевреян наконец приглашает его войти, он его не узнает тоже. Этот юноша совсем не похож на его сына со стеклянным сердцем. Это какой-то болезненный хилый парнишка с запавшими глазами, за которым тянется кроваво-водяной след, а на коврах и плитках остаются красные следы.

Войдя в зал, Мухаммад-и Дилшуша останавливается и негромко произносит:

— Вы видели, чтобы кто-то умирал вот так?

Все присутствующие знают историю одержимого тайнами юноши, который живет в двух стеклянных комнатушках, будто растение зимой в теплице. Но в этот вечер он слишком изранен, разбит и никому не внушает страха. Они сажают его на стул, снимают с него одежду, меняют на чистую, накладывают свежую повязку на ранку в его сердце, вытирают досуха. А он не прекращая повествует о смертоносной любви, зародившейся в бурю. Упоминает имена двух девушек, о которых не слышал никто из присутствующих мужчин. Вечер необычайный — о таких рассказывают истории.

Икрам-и Кев [10] тоже там — рослый мужчина в офицерском мундире, хотя никакого звания у него нет; человек тихий, но предприимчивый. Он единственный остается с Мухаммад-и Дилшуша и его отцом до самого утра. На заре, но до восхода солнца, в краткий промежуток между призывом к утренней молитве и мигом, когда муэдзин снова отправляется спать, отец Мухаммад-и Дилшуша Сулейман и Икрам-и Кев отправляются на синем автомобильчике просить руки девушки. Так рано утром, пожалуй, еще никто никогда не просил ничьей руки!

Дверь открывает мать девушек, крошечная перепуганная женщина, которой дочери крутят и вертят как хотят. Сулейман-и Гевреян и его спутник тихо заходят в дом и садятся на стульчики. Кто-то только-только зажег масляную жаровню, в комнате все еще висит первый дымок. Входят обе девушки, с усталыми глазами, обе в белом и с шалями на плечах, как будто вернулись с тайной вечеринки. Нечто загадочное — почти магическое — повисает в воздухе, когда они невозмутимо приветствуют гостей.

Сулейман-и Гевреян начинает тихим голосом: