Чтение онлайн

Много лет назад Лавлав и Шадарья дали друг дружке нерушимую клятву. Не выходить замуж, не обрезать волосы и не петь поодиночке, а еще носить одно только белое. Соглашение это возникло в те времена, когда в доме у сестер разразилась война песен, за четыре года до того вечера, когда разбушевавшаяся стихия принесла к ним Мухаммад-и Дилшуша.

Им тогда было четырнадцать и пятнадцать лет соответственно, обе были тайно по-девичьи влюблены, и каждая день и ночь пела в своей душе. Беда заключалась в том, что пели они одновременно, но каждая свою песню. Долго длилась эта битва песен. Случались ночи, когда — просто чтобы побесить друг дружку — они не умолкали до самого утра, пока горло не начинало кровоточить. Пели, пока не угаснет последний луч, а потом разгоралась заря, а они все пели лицом к лицу. Вставало солнце, и они впадали в изнеможение, будто два упрямых безжалостных воина. Внезапно, в один и тот же миг, они прекращали петь, не признавая поражения, и полумертвыми падали каждая в свою постель. Никому не ведомо, сколько длилась эта война, сколько времен года сестры провели в битвах.

Однажды вечером во время этой распри Шадарья-и Спи заболела, да так, что оказалась у порога смерти. Только Лавлав-и Спи знала, почему ее сестра умирает: виной всему была неразделенная любовь. Весна шла к завершению, когда Шадарью положили на носилки и отвезли на серьезную операцию. Утро то тонуло во тьме. С неба всю ночь падал песок. Прежде чем Шадарья-и Спи отправили в операционную, причем врачи отказывались говорить, выживет она или умрет, Лавлав-и Спи все же пришла с ней повидаться, извиниться и поплакать над ней. Проведя ночь без сна, она явилась со слезами на глазах и глубоким сожалением в голосе.

Шадарья ждала. Проведя обряд слез и рыданий, объятий и причитаний, взаимных прощений и нерушимых клятв, сестры пообещали жить вдвоем, покуда смерть их не разлучит, носить одинаковые одежды, никогда не обрезать волосы, а петь всегда только вместе. Примирение было столь истовым, что, если бы медсестры тут же не увели Шадарья-и Спи в операционную, клятвы оказались бы куда длиннее и многозначнее. Но сестры увели Шадарью прочь, а Лавлав держала ее за руку до самой двери операционной. Прежде чем лечь под нож хирурга, Шадарья сказала Лавлав:

— Дай мне слово, что никогда не отречешься от своих клятв.

Лавлав, обуреваемая чувствами, произнесла сквозь слезы:

— Клянусь, что никогда не выйду замуж, никогда не стану петь без тебя, обрезать волосы и носить иной одежды, кроме белой.

Так и родилась нерушимая клятва, связавшая двух сестер.

Жизнь у них была сложная, обремененная тайнами. Когда Шадарью выписали из больницы, они повторили все клятвы в ночь летней песчаной бури. Записали нерушимый зарок на листке бумаги, подписали собственной кровью, положили в бутылку черного стекла и закопали под гранатовым деревом, о котором знали лишь они, — зеркальным отображением иного дерева, которое человек по имени Насим-и Шазада [9] посадил в другом месте.

После этого события приняли опасный оборот. Обеих сестер будто заколдовали. Они совсем не походили на других девушек: странная загадка таилась в их холодном, спокойном, неподвижном взгляде. Если они на что-то смотрели, то долго не отводили глаз, и, хотя во взорах их не было ничего недоброго, всем становилось не по себе. Казалось, глаза их великоваты для их тел. А еще они умели наполнять их холодным безразличием и, с той же легкостью, простодушием. Белые одежды, одинаковый рост и длинные неприбранные волосы, которые росли с невероятной скоростью, делали их похожими на двух колдуний, чья магия для всех загадка. Они единственные из всех девочек в школу ходили не в форме, а на похороны являлись в белом. На свадьбах трудно было отличить их белые наряды от наряда невесты. Было в них нечто непроницаемое для взгляда, странное непостижимое молчание.

На деле же Лавлав-и Спи и Шадарья-и Спи не были ни жестокими, ни колдуньями. Предрассудки на их счет порождали внешность и поведение, но их не тревожили эти мифы, которые все множились и обрастали подробностями. Некоторое время они с одержимостью читали и разбирали гороскопы. Начали постигать искусство гадания по руке, вглядывались в чужие ладони на праздниках и похоронах. Часто отступали в сторону, не сказав ни слова. Их молчание, проистекавшее от плохого знания астрологии и приемов гадания, расценивали как молчание двух девушек, прочитавших на чужой ладони самое черное предсказание. Люди уходили от них недовольные, растерянные, с сомнением, недоверием и тяжестью на душе.

Девушки стали настоящими изгоями, потому что их наряды и поведение разительно отличались от остальных. Жили они особняком, мужчины их чурались, не из-за отсутствия красоты, а потому что в глазах их светилась сила, мужчин пугавшая. Их властные голоса не вязались с желаниями мужчин, которым нравилось одно — завоевывать женщин, будто захватывая чужую страну. И мужчины, в силу своей слабости, не приближались к сестрам, все изменилось только с появлением Мухаммад-и Дилшуша. И странные эти запутанные отношения — единственное, что у них было, — вытеснили все остальное. Просыпаясь по утрам, девушки еще до завтрака пели новую песню. Песни служили им молитвами. Они были дочерями непостижимой эпохи. В Бога не верили, но крепка была их вера в пение.

Никто не знает, как именно Мухаммад-и Дилшуша влюбился. Жизнь девушек во всем отличалась от его собственной. Он принципиально не признавал хитросплетения и тайны и всегда стремился к прозрачности. Мир его был бесконечно далек от мира двух сестер. Не подведи его буря, они никогда бы не встретились, вот только он верил в бури. И вера эта влекла его во тьму собственной участи.

Мухаммад-и Дилшуша жил своими фантазиями и множеством ключей собственного изготовления: ключей к жизни и смерти, любви и одиночеству, тайнам и молчанию, дружбе и ненависти, вымыслу и истине. Он вырос городским сиротой, после того как отец его ушел в горы и присоединился к борцам за свободу. В один прекрасный день он открыл глаза и обнаружил, что он — удачливое дитя успешной революции. После ее победы и возвращения революционеров в города он некоторое время был счастливейшим из юношей. Одним из тех, кто вручает цветы на официальных церемониях. С неизменно сияющей улыбкой и блеском в глазах. Взор его был слишком чист, чтобы скрывать хоть какие-то тайны; лицо напоминало бьющий из земли ключ, где явственно видно дно. В глазах — неизменное простодушие, и оно выделяло его как чужака в мире, выстроенном из тайн.

Когда отец его вернулся в город после долгого отсутствия — вооруженным до зубов победителем, окутанным запахом пота после лазанья по горам, — он впервые обнял сына, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Во взоре твоем ясность, равной которой по странности и белизне я еще никогда не видел.

И этим было положено начало эпохе, которую Мухаммад провел в хрустальном особняке из хрупкого стекла, в царстве, где стены были из тонких бесцветных прозрачных пузырей.

Мухаммад рос во времена, когда все происходило подспудно. Он родился в темную годину революции: эпоху стен, мешков с песком, забаррикадированных подвалов и закрытых дверей. Государство тайно сносило головы своим оппонентам, а оппоненты жили и передвигались втайне. Все только тем и занимались, что возводили стены между домами, проулками и людьми, между людьми и небом, людьми и цветами, людьми и луной, людьми и ночью, людьми и утренними воробушками. Все превращалось в преграды, за ними все и жили. Думать получалось только за стенами.

Мухаммад провел все детство на руках у перепуганной матери, которую втайне переправляли из одного дома в другой. Они с матерью жили в постоянном страхе ареста и изгнания на юг, в пустыню. Тогда он и стал сыном тайн. Не назывался вовне своим подлинным именем. Никому не позволялось его видеть при свете дня. Они часто меняли жилье, улицу, город.

Мухаммад-и Дилшуша вырос в мире секретов и сокрытий, с тайной тягой к познанию. Он хотел научиться видеть мир и при этом понимал, что пока ничего не видит, что и видеть-то нечего, кроме стен. В один прекрасный день он постиг печальную истину, которая определила направление и смысл его жизни: что жизнь его должна быть прозрачной как стекло, просматриваемой со всех сторон и не имеющей ничего общего с миром тьмы. Он отыщет ключ, открывающий все двери, и мир станет прозрачным, стены перестанут что-либо скрывать, потому что нечего станет скрывать людям.

Несмотря на все непредставимые кошмары детства, Мухаммад остался юношей жизнерадостным, и в глазах его светились невеликие и простые истины. Через год после того, как курды восстали против Саддама, отец Мухаммада, Сулейман-и Гевреян, вернулся и стал одним из могущественных политических заправил. Он решил щедро вознаградить сына за многолетнюю разлуку, сделать что-то такое, что обеспечит ему пожизненное счастье. Однажды лунной ночью он произнес:

— Проси чего хочешь, все, что способен дать человек. Одно слово — и я сочту его приказом.