Чтение онлайн

— Свобода убивает, если не проявлять осторожности. Она нас убьет.

В какой-то момент я вдруг понял, что он пытается уберечь меня от свободы, не хочет, чтобы свобода сбила меня с пути. Напрямую я не ответил, но он время от времени делал глубокий вдох в середине фразы, и я замечал некоторую холодность в его глазах. Может, и он заблудился в чарующем лабиринте им же созданных слов. А я почему-то жил в иллюзорной свободе от собственного прошлого.

— Хорошо, что никто не знает, что я жив, — ответил я. — У меня самого вовсе нет никаких ожиданий. Мне никто ничего не должен. Скажи только, зачем ты привез меня сюда, в этот дом? Почему мне не разрешено ни с кем видеться? И кто меня сюда доставил?

— Зачем я привез тебя в этот гостевой дом, затерянный в дальнем лесу? — спросил он после короткого размышления. — Ответ дать непросто.

Я посмотрел на его руки и понял, что он говорит правду. Так было всегда. Когда он говорил, я смотрел не в лицо, а на руки или на окружающие предметы. Остальные сосредоточивались на лице и поэтому никогда не знали, правду он говорит или нет. Один только я знал, куда смотреть, пока он говорит.

— Там чума, — все повторял он. — Или какая другая смертельная болезнь, от которой не скрыться.

Я видел, как он меряет комнату шагами, и знал, что ему хорошо. Рядом со мной ему не нужно было гасить старые воспоминания. При этом ему было все равно, свободен я или нет. В некотором смысле мы были двойниками. Он осуществил все свои мечты, странные давние мечты нашей юности. Я, в свою очередь, осуществил свои, полностью стерев весь собственный внутренний мир. Мы пошли в разные стороны — я через бескрайнюю пустыню, он через богатую событиями жизнь — и в результате оказались в одном и том же месте.

Когда через некоторое время я увидел его снова, в другой обстановке и в другом душевном состоянии, я еще отчетливее понял, насколько мы похожи. Я был дремлющей частью его души, но я проснулся и больше не хотел спать.

— Случается, что успех и смерть — одно и то же, — произнес он, как будто прочитав мои мысли.

Я подумал, что меня он считает призраком, мертвецом. Он убил меня везде, кроме собственной памяти.

С добротой во взоре он произнес:

— Я хотел бы поговорить с тобою о смерти.

— Я не вернулся из мира мертвых, — неохотно ответил я.

Он достал сигарету, зажег и, ни разу не затянувшись, оставил ее в серебряной пепельнице. Произнес, как будто пытаясь меня утешить:

— В определенном смысле мы оба вернулись из мира мертвых. Пустыня и политика — одно и то же. Ни там, ни там ничего не растет. — Не прерывая речи, он подошел к окнам. Мне показалось, что он разговаривает с чем-то, что от него много дальше, чем я. В голосе его были отзвуки волнения и нетерпения, как будто его терзала тяжелая рана. — Музафар-и Субхдам, мой друг, я не могу отправить тебя обратно в грязь этой жизни. Я тебя там не вижу. Ты не один из нас.

Ему всегда виделось, что я вне времени и пространства, я для него жил в мире, отличном от мира всех остальных. И вот он привез меня в этот особняк, чтобы я навеки остался в пределах его вымышленного королевства. Он создал для меня мир, который соответствовал бы его воспоминаниям. Он произнес задумчиво:

— Мы тут проживем до старости, ты и я. Мы тут состаримся, будем смотреть в эти окна и думать. Здесь будет наш дом. Мы будем смотреть на вселенную в эти окна. Вместе откажемся от всего: станем двумя мистиками. Дни и ночи напролет будем беседовать про звезды, деревья и птиц. И придет день, когда мы заговорим на их языках. Мы посвятим свои жизни постижению сути цветов, странному свету, который в ночи льется из дальних пределов. Мы снова займемся своими душами. Ты свою сохранишь в чистоте, я сделаю все, чтобы свою очистить.

И в первый раз за то время, что он говорил, занавески всколыхнулись, листья снаружи устремились в ином направлении, птицы улетели, повисло внезапное молчание. Он устало повесил голову и произнес насмешливо:

— Друг мой, а помнишь, как мы говорили, что после победы революции создадим себе убежище, уютную и опрятную жизнь и посвятим все свои силы наслаждению красотами природы? Да-да. Все свои силы наслаждению красотой цветов, красотой ночи, красотой того, что больше никто не замечает. Помнишь? Помнишь, мой друг?

— Ничего не помню, совсем ничего, — ответил я. — Я много трудился, чтобы стереть всю свою жизнь. Если бы я не убил свой разум, меня бы убила пустыня. Пустыня, дружище Якуб, берет дорогую плату даже за самые мизерные и незначительные воспоминания. Мне долго пришлось выпутываться из прошлого. Ночь за ночью я сидел и бестрепетно изымал его из головы, как будто проводил воробушку операцию на сердце. Прошлое не давало мне заснуть. Оно не давало мне думать; оно вымывало последние проблески надежды из моих слез. Я убил все, что наполняло воспоминаниями мои слезы. Если ты заточен в песках, для тебя нет ничего маловажного. Понимаешь? Нет, конечно. Пески не позволят. Понимаешь? А они нет.

Я говорил и плакал. Как плакал в холодные ночи в пустыне. Уронил голову на руки и плакал. Он тоже, хотя и не понимал всей глубины моей боли, уронил голову на руки и заплакал.

Мы не знали, почему плачем. Медленно вытерли слезы, посмотрели друг на друга. Глаза мои были глазами птицы, которая получила ожог, глядя на далекий горизонт бесплодной желтой пустыни. Его — глазами волка, насытившегося забавой.

Мелькнула мысль: а может, он сам не знает, зачем ко мне пришел, не знает, где подхватить потерянную мысль, однако своим окольным коварным путем он дал мне понять, что я остаюсь пленником. Он произнес, спокойно и строго:

— Ты останешься здесь. Место это станет домом наших фантазий. То место, о котором мы мечтали так много лет. — Потом он взглянул на меня и добавил: — Если покинешь этот дом, всю свою жизнь проведешь в погоне за тем, что найти невозможно. Пустыня дала тебе нечто. Одиночество дало тебе нечто более глубокое и осмысленное, чем то, что нам дали революция и политика. Выйдя наружу, ты не найдешь там ничего, совсем ничего. Ты достиг величия. Ты жил в полном уединении. Прошу тебя, друг, не пытайся выйти наружу. Там все разрушено так, что обратно уже не сложишь. — Он глубоко вздохнул и повторил: — Не выходи наружу в поисках того, чего не найдешь.

Он договорил и хотел уйти, но я удержал его у двери и сказал:

— Дружище Якуб, тот, кто снес участь узника, должен нести и бремя свободы. Я не умер. Я с этим смирился и знаю наверняка, что жив. Каждый день, год за годом я сражался за жизнь. Каждую ночь мне являлись призраки и видения, и я кричал: «Я еще жив. Я еще живу!» Нет, Якуб, дорогой друг, мой предводитель. Нет между нами незавершенных дел или упований — за вычетом одного. Одного-единственного. Скажи: где Сарьяс-и Субхдам?

И тем самым я отворил шлюзы.