Чтение онлайн

Снаружи ледяной ночной ветер врезается ему в легкие, ему становится ясно: он не потому пережил наводнение, что ему несказанно повезло. Нет, его смерть всего лишь отсрочена. Смерть, которая ввергнет в хаос его друзей, которую некоторые считают проклятием божьим и наказанием тому, кто раскрывает тайны.

В тот вечер, уйдя от сестер в белом, он не знает, куда податься. И впервые чувствует сильную боль в своем стеклянном сердце. Потоп повсюду оставил по себе следы разрушения. Половина города в руинах. Мухаммад, вместе с сотнями других, шагает в северную часть города, шлепая по лужам на улицах. Вокруг бедствие, город погружен во тьму. В руках у людей факелы. Дождь обнажил половину городских тайн, расшвырял их по улицам. По некоторым переулкам не пройти вовсе, они забиты мусором. Ночь призраков. Дует холодный ветер, а он вместе с сотнями незнакомцев бредет к дому, в свою стеклянную комнату. Его пробирает непривычная дрожь.

— Это любовь… это точно любовь, — твердит он на ходу.

Добирается до своей комнаты, внутри него зарождается буря, непонятное наводнение, мощнее того, что вечером накануне, оно уносит его, погружая в пучину образов. В ту ночь Мухаммад-и Дилшуша снится, что его уносит белый поток, молочно-белый поток, где повсюду белые лодки и белые существа. Все способны одолеть этот поток, кроме него. Некоторые сидят по-турецки на поверхности воды, другие ступают по ней, а его, полуутопленника, уносит буря. Во сне он подходит к ступеням белого дворца, окруженного белым морем. Вытаскивает ключ, чтобы открыть дверь, но она, в отличие от той, давешней, не открывается. Один за другим он пробует все ключи, но дверь не открывается. Руки начинают дрожать. Он вставляет в замок всё новые ключи, быстрее и быстрее, а дверь всё не открывается. Вода постепенно утягивает его в белые глубины. Он зовет на помощь. Проснувшись, он видит вселенную в облике белого тумана и ощущает непереносимую боль в сердце, эта боль исторгает у него крик.

Сон этот породил первую трещину в стеклянном сердце молодого человека. События нашей истории происходят на обломках его любви.

Прибыл он около полудня. Якуб-и Снавбар вошел в комнату один. Если бы не представился, я б его и не узнал. В голосе, впрочем, осталась прежняя хрипотца, и выглядел он все так же импозантно. В приветствии его слышалась толика холодности, безразличия. Я ждал, что при встрече мы обнимемся и заплачем. Но нет.

Будто бы уловив мои страхи, начал он со странных слов:

— Ты наконец здесь, среди нас. Ты снова один из нас. В пустыне почва бедная и бесплодная, там хватает времени поразмыслить о вселенной. У тебя был безграничный запас времени, чтобы думать про небо, звезды, солнце и Бога, чтобы безостановочно смотреть на пески. Но здесь, среди густых лесов, на плодородной почве, где каждое дерево — чудо, а каждая птица — повод для размышлений, где каждому из нас нужен целый жизненный срок только для того, чтобы думать, мы все — узники земли. Мы собственность земли, всего мелкого, преходящего, эфемерного. Здесь легко потеряться среди деталей и забыть главные смыслы. Повезло тебе, что ты пришел оттуда, где можно думать о главных смыслах жизни и вселенной.

Он взял меня за руку и отвел в просторный, богато обставленный зал.

— Все изменилось, — сказал он. — Теперь мы у власти.

Слово «власть» в его устах приобрело магический оттенок. Он знал, что я совсем не разбираюсь в новом мире. Один только он знал доселе о том, что я не умер в тюрьме. Он знал все о моем заключении и условиях жизни.

— Я много о тебе думал. Правда много, — произнес он горестно, будто речь шла о некой въевшейся в душу печали. — Найти тебя оказалось нелегко. Пришлось потратить много денег, просто астрономические суммы, чтобы отправлять тебе эти краткие послания. Но ты должен был знать, что я знаю, что ты жив. Ты должен был знать, что я о тебе не забыл и докажу свою тебе преданность.

Чего Якуб-и Снавбар не знал — что двадцать один год спустя любые разговоры о преданности и предательстве лишены смысла.

Он глубоко вздохнул — глубже я еще не видел. И добавил:

— Я знаю, ты не хочешь вспоминать о той ночи. Я тоже. Историю той ночи знают лишь двое: ты и я. Никто больше. Я двадцать один год хранил тайну.

Впервые за неведомо сколько лет я услышал собственный смех.

— Дружище Якуб, между нами нет тайн. Никаких. Так было суждено. Ты был вождем. Ты был важнее меня.

Он выдавил смешок и ответил:

— Меня давным-давно никто не называл «дружище Якуб». Давным-давно. Сколько лет?

Я накрыл его ладонь своей и сказал:

— Двадцать один год. Да, двадцать один.

Он резко втянул воздух и ответил:

— Да. Двадцать один год. Двадцать один.

Он хотел поговорить про ту ночь, когда меня задержали. Мы спрятались в каком-то домишке, его осадили. Либо заберут обоих, либо один выйдет и даст отпор, а другой выскочит задами и спасется. В ту ночь я обнял его и сказал:

— Я останусь. Отвлеку их, прикрою тебя. Больше мы не увидимся. Не бросай Сарьяс-и Субхдама.

То были мои последние слова, и много лет они отдавались у меня в ушах. Я мог убежать. У меня было больше шансов, чем у него, но он был вождем, а я одним из его приближенных. Так что долг повелевал мне пожертвовать собой, чтобы он выжил.

Он приехал не за тем, чтобы обнять меня. Явился, чтобы сказать мне: не выходи из особняка. Пояснил:

— Снаружи жить невозможно. Чистые и принципиальные люди не выживают. Там повсюду распространилась страшная зараза. Без названия, без обличия. Назовем ее чумой. Как ни назови, а тебе оставаться здесь. Сколько захочешь, столько и оставайся. Здесь безопаснее, чем где бы то ни было. — Он некоторое время задумчиво смотрел на меня. — Прости, что назвал тебя одним из нас. Это не так. У тебя запах чистоты. Если выйдешь наружу, вольешься в мир, одному Богу известно, что с тобой станется. Ты — это ты. Не один из нас, не один из них. Просто ты. Музафар-и Субхдам. И потом ты же мертв. Один лишь я знаю, что ты жив. Твое имя давно уже вычеркнуто отовсюду. Я сам его стер, нигде не оставил. Закрыл твои долги, финансовые и человеческие. Имени твоего нет нигде, даже в книгах по истории. Я защитил тебя от этой грязи. Тебя не существует. Музафар-и Субхдам, нет тебе жизни во внешнем мире. Никто тебе не поверит. Никто. Никто не знает, что ты был моим другом и в ту ночь пожертвовал ради меня жизнью. Те, кто слышал эту историю, умерли, эмигрировали или канули в забвение. Об этом никто ничего не знает.

Я плохо понимал, что он пытается сказать, но так оно было всегда. Понять в точности, о чем он говорит, было решительно невозможно. Он умел скрывать свои грехи под личиной щедрости и величия. Как всегда, одним своим появлением он порождал вокруг глубокое молчание, странное спокойствие и печаль. Своим уходом заставлял задуматься. Он всё побуждал мыслить, даже цветы, птиц и деревья. Его безмятежность и зычный голос завязывались в замысловатые путы, он умел улавливать в силки словесных чар. Я, когда он говорил, всегда терялся, мне казалось, что я иду куда-то, а вокруг сады, фонтаны, бассейны с розовой водой. В голосе его звучала странная нежность, как будто ты стоишь у водопада и тебя овевает брызгами или ты спишь под деревом и ветерок будит тебя поцелуем. Но была в его словах и темная нота, которая будто бы крала у тебя твою личность. И ты оставался расколотым надвое. От него шла тихая волна, внедрявшая нечто внутрь твоего существа, оно поначалу казалось хрупким и обыкновенным, подобно полету соловья из одного сада в другой или падению листа с высокой ветки на землю. И все же, уходя, он оставлял по себе пронзительную боль, источник которой было не обнаружить, боль, которую испытывают люди, когда не понимают друг друга, боль метаний, колебаний, осложнений. Он уходил, и ничто в этом месте на многие дни не могло более забыться сном. Я замечал, что после его ухода даже птиц, деревья и цветы на много ночей одолевала бессонница.

И так он запутывал меня много лет. В то утро, когда я увидел его снова, он оказался таким, как прежде, только вроде как могущественнее, безжалостнее и равнодушнее. Я не понимал, что ему нужно от конченого человека без будущего и зачем ему держать меня в каком-то особняке.

— Дружище Якуб, я ни на что уже не гожусь, — сказал я ему. — Я сам ищу великого забвения. Двадцать один год я провел в песках, днем и ночью стирая воспоминания. Двадцать один год, ночь, ветер, пески, солнце — и я частичка за частичкой начисто стер воспоминания о той ночи. Я слишком слаб, чтобы воспользоваться своим прошлым. Не бойся меня. Пустыня учит ни о чем не просить, совсем ни о чем. У меня давно уже душа мистика, мистика, который смотрит на пески — и ему этого довольно.

Положение вождя не изменило его бытовые привычки. Он умел насмехаться без презрения. Он прижал ладонь ко лбу и изрек:

— Ты всегда был мистиком. Всегда. Я давно уже считаю тебя дервишем.

То была необъятная истина, самая горькая и сложная истина того периода моей жизни. Я сумел выжить один в пустыне. Пустыни мне было довольно, но сейчас я оказался слишком от нее далеко. Я не знал, что делать с внезапной свободой, которую мне предлагали, но которой я не просил.

Якуб-и Снавбар знал, что творится у меня внутри. И невозмутимо произнес своим зычным голосом: