Чтение онлайн

Я вскричал, точно рассерженный дервиш:

— Но у меня есть земля, ночь, день, тень и свет. Передо мною мир во всей его бескрайности. В нем тысячи полей, готовых меня кормить, тысячи деревьев, готовых меня приютить, тысячи ветров, готовых меня прятать. Я друг вселенной, могущественных небес, ветра, лунного света.

Он ответил:

— Ты не понимаешь. Он тебя найдет. У него люди повсюду. Бесполезно.

Я выкрикнул в ночь во всю силу легких:

— Верно, нет у меня ни друзей, ни пристанища, но деревья или воды примут меня к себе, или пещера приветит. Мертв я только по официальным сводкам. Мертв я только в глазах закона, что правит миром. Но я не мертв для сокровищницы природы: вода, птицы, деревья и облака меня не забыли. Мне есть место в этой вселенной. Есть моя доля в пшенице, что прямо сейчас растет на полях. В воде, что питает мух и волков, тоже есть моя доля. Не такой уж я неприкаянный. Найдется мне и кров, и укрытие, найдется кому поделиться со мною пищей.

Икрам-и Кев невозмутимо выслушал и сказал:

— Что ж, но ты должен знать одно: в тот день, когда ты отсюда уйдешь, все изменится. Ты ввяжешься в непримиримый конфликт. Чтобы вступить в войну, нужно заранее подготовить укрытие.

Прислушайся к моим словам, Музафар-и Субхдам, я действительно хочу помочь, но тебе понадобятся крыша и четыре стены, понадобится жилье. Природа все дает человеку: ветер, ночь, сад. Все, кроме жилья. Человек без жилья бесправнее бродячей собаки. Собственно, все, что дает человеку природа, для того и предназначено, чтобы он построил себе жилье.

Я ответил:

— А кто сказал, что мне нужно жилье? Оно у меня было двадцать один год. Я хочу отныне жить под дождем, в свете луны и общаться с единственным собеседником — вселенной.

Он помолчал. На лбу у него выступила капля пота, пота усталости. Он напоминал большую покорную лошадь, что жарким вечером смотрит из окна во тьму, будто бы с чем-то прощаясь. Ему было жарко и душно, а мне холодно. Когда он вновь поднял глаза, я осознал, что он глубоко задумался. Думая, он всегда прикрывал глаза и потел.

Он сказал:

— Нынче еще не та ночь. Рано трактовать твою свободу. Люди всегда с этим торопятся.

Вот так я и впал во все те грехи, от которых меня хотел уберечь Якуб-и Снавбар. Икрам был чист. Долгие годы участия в войнах не смогли запятнать изумительную непорочность его сердца. Его великанская фигура, его невозмутимость, внезапно перерождавшаяся в панику, навечно перед моим мысленным взором. Где бы я ни оказался, перед сном я всегда думаю о нем. Утром, прежде чем встать, вижу его образ. Стоит мне увидеть прозрачную чистую воду, я тут же о нем вспоминаю. Как будто Аллах предпринял особое усилие, чтобы сотворить его душу.

В конце, с тихим смешком — такой слышишь от человека, что минует тебя на улице и тут же растворяется в темноте, — он произнес:

— Свобода — это ладно. Но допустим, я тебя вытащу, а ты потом не вынесешь ночи, ветра и бурь, и дерево тебя не приютит, и лунный свет не спрячет — что тогда? Куда ты подашься?

Я тут же выкрикнул ему в ответ:

— Вернусь в пустыню… к пескам… или в любое вечное пристанище… Послушай, Икрам-и Кев, мне суждено странствие, и я должен его совершить. На меня возложена миссия, и я должен ее выполнить. Так и никак иначе. Есть причина тому, почему за двадцать один год я не умер. Есть предназначение в том, что мы с тобой здесь встретились. Это не судьба, а нечто более странное. Математически вычисленное. Если бы ты сюда не пришел, то в иную ночь, в ином году иной человек прошел бы мимо. Мимо рано или поздно пройдет заблудившийся охотник, и я окликну его: «Эй, друг, возьми меня с собой».

Он невозмутимо ответил:

— Зря ты тешишься такими фантазиями. Дорогу сюда знаем только я и он. А все остальные заплутают среди деревьев. И судьбы не существует. Дом этот — самое тайное и странное из всех укрытий. Недолгое время я был единственным, кому он доверял. Он держал меня за бессловесного болвана, которого можно наказать за то, что он задал не тот корм его лошадям, накормил соловья не теми зернышками проса, а кроликов — не тем салатом. Много лет назад, вскоре после победы революции, я стал его телохранителем. Я не думал, что кто-то захочет его убить, ведь у него были хорошие отношения с вождями всего мира. Так вот, они все хотели его убить. Однажды вечером он так сурово наказал меня за гибель одного из кроликов, что я заплакал. Никогда до того не плакал. Никогда — в суровых битвах, вооруженных стычках, переходивших в рукопашную, при газовых атаках — так не страдало мое самолюбие. Я его ненавижу. Он и его друзья забрали себе все, абсолютно все. Нам осталась единственная тайна, единственное, куда им не добраться: наши души, наши внутренние миры. Не надейся, что природа тебя спрячет, — он могущественнее природы. Правители, партии — все они могущественнее природы.

Я тогда еще не знал, что он имеет в виду. Думал, что эти безысходные слова у него исторгают некие внутренние терзания, нечто никак не вяжущееся с его жизнерадостным лицом и зорким взглядом. Он не держал обиды: горе его было столь же прозрачным, как горе рыбы. В определенном смысле в ту ночь мы оба с ним родились заново. Он, бывало, говорил: «В этой стране не осталось войн, в которых можно сражаться с чистой совестью».

Позднее у меня появилось чувство, что, поддерживая меня, он мысленно возвращается к своим давним фантазиям о том, что мир все еще способен быть прекрасным. Родом он был из одного из уничтоженных городов. Во время вооруженного восстания некоторое время работал в подпольной типографии в горах [16] где познакомился с юношами, которые потом погибли, исчезли, намеренно пропали, так или иначе. Ему же ангел-хранитель даровал способность очаровывать речами. Он решил сосредоточиться на делах менее значимых. Был он простым человеком, пришедшим после длительных размышлений к выводу, что не сможет он создать ни армию, ни вооруженный отряд. Близкие отношения с вождями дали ему возможность поддержать кого-то из тех, чьи души были истерзаны. Подобно бессчастному путнику, искал он тех, кому мог помочь по мелочи. Бесстрастно рассказывал он мне про разрушения и уничтожение, без тени гордости повествовал о тех, кого спас от бурь, голода, тюрьмы, натиска. И когда он говорил, в его печальных глазах поблескивала тайна более сокровенная, чем сам он сознавал.

В ту ночь Икрам-и Кев не позволил мне покинуть гостевой дом. По его убеждению, не было ничего опаснее бесприютности. Я считал строго наоборот, потому что сильнее всего на свете любил шагать по полям, отдавшись на волю дождя и гроз. Да, у меня были собственные страхи: боялся я всего. Когда я сказал Икрам-и Кеву, что хотел бы жить нагим в плодовом саду, где никогда не прекращается дождь, внутри у меня все затрепетало. Но я из тех, кто способен выносить страх. Отвага не отсутствие страха, а способность его выносить.

Икрам-и Кев ушел до рассвета, прихватив свое оружие. Он сказал мне:

— Не вернусь, пока не найду места, где ты сможешь остановиться.

Мне всего лишь оставалось ждать, и это напомнило мне о начале тюремного заключения, о тех годах, когда я еще не обрел опыта, отсчитывал недели и месяцы, мечтал о свободе. Нет задачи труднее, чем отучить себя ждать. Боже, как люди слабы, они постоянно чего-то ждут, ждут до самого Судного дня некой благой вести, которая никогда не придет. Говорю вам нынче, что, если избавить людей от ожидания, от них ничего не останется. Избавь их от ожидания — они рассыплются в прах. Избавь их от ожидания — и им конец.

Вернемся теперь к сестрам в белом, тем самым, что были прекрасны до умопомрачения и никем не любимы. Были они не обычными женщинами, и много о них ходило странных историй, странных до невозможности, особенно после гибели Мухаммад-и Дилшуша. В дни грядущие стали они повторять песню, что спели у Мухаммада на могиле, причем все громче, и пели ее не только у него на могиле, но и в других местах, где не стоило бы.

Странные истории, что рассказывали про сестер в белом, глубинным образом связаны с моей собственной. Именно из-за этих историй сестры неукоснительно блюли одиночество, одиночество столь глубокое и неподъемное, что в результате у них возникла навязчивая мысль создать себе воображаемого брата. Все вы помните землетрясения [17] , две недели страха, бессонницы и смерти, когда земля содрогалась по несколько раз за ночь, как будто ее раскачивали изнутри рассерженные мертвецы. Вы помните ночи сомнения и отчаяния, когда сотни тысяч человек укладывались спать на улице, на тротуарах, смотрели в небо, на звезды и луну, на клочья вялых облаков, хворых и отчужденных, которые ветер ада уносил в неведомое.

Землетрясения, игравшие с жизнью в прятки, утихли, вернув миру равновесие, ночам тишину, сердцам покой, даровав загадочное умиротворение людям, которые медленно, медленно обучались вновь доверять стенам своих домов. В эти тихие ночи у людей пропадал страх перед землей, небом и трещинами в тверди, они решались вернуться под собственный кров. И стоило им переступить порог, в спокойствии и уверенности, землетрясение возобновлялось, вновь принималось раскачивать мир подобно коварной змее, играющей в дьявольские игры.