Чтение онлайн

Грязные тряпки закрывают окна с разбитыми стёклами, если только это не железные прутья, изъеденные ржавчиной и временем. По неровной мостовой раздаётся оглушительный грохот телег и ломовых возов, тяжело гружёных снедью или контрабандой. Вокруг нас, столь же шумные, сколь беззвучны их босые ноги, крики детей с вздутыми от недоедания животами прорезают поток экипажей, выпрашивая у нас монетки; они даже осмеливаются храбро касаться пол моего платья.

Угрожающим рыком мой опекун прогоняет их, бросив несколько шиллингов небрежно на мостовую, и заставляет нас ускорить шаг.

По мере того как мы углубляемся в Уайтчепел-хай-стрит, липкое отчаяние разъедает мои чувства, пропитывая мою ткань потоком невыносимых запахов. Скот, собранный посреди улицы, оставляет за собой потоп экскрементов, ловушек из фекалий которых мои кожаные ботинки стараются избегать как можно тщательнее.

Когда мы проходим мимо тёмного входа в подвал, тощая женщина выметает метлой жирную крысу с окровавленными усами. С ужасом я вижу, что она держит на руках младенца, чьё лицо и пальцы, вероятно, были обглоданы грызуном.

Я зажимаю дрожащей рукой рот, чтобы сдержать икоту ужаса, когда вдруг рука Дориана резко дёргает меня назад. На моих омерзивших глазах поток сточных вод обрушивается передо мной, разбрызгивая капельки фекалий на английскую вышивку моего каштанового шёлкового турнюра.

Моя гримаса отвращения вызывает усмешку демона справа от меня.

— По крайней мере, моя дорогая, это не будет диссонировать с вашим туалетом.

— Вы могли бы меня предупредить! — раздражённо шиплю я.

— Ты бы предпочла, чтобы я позволил вымазать твоё хорошенькое личико фекалиями?

Я поправляю выбившуюся из пучка прядь.

— Никакого риска, милорд, вы слишком любите его гладить.

Он наклоняется и касается моей щеки нахальной рукой.

— Для этого и нужны перчатки, — шепчет он мне на ухо, прежде чем выпрямиться. — Оставайся рядом со мной,min sommerfugl , мы уже недалеко. И постарайся не быть погребённой в грязи, пожалуйста. Моё достоинство не будет готово откапывать тебя.

Я пережёвываю свой язвительный ответ и в последний раз оборачиваюсь к матери, желая прийти ей на помощь. К сожалению, она уже вернулась в глубины своей нищеты.

Увлекаемая твёрдой и уверенной рукой Дориана, мы несколькими осторожными шагами спустя добираемся до порога мрачной крытой арки, называемой Джордж-Ярд. Там небольшая группа проституток неопределённого возраста свистит моему опекуну, предлагая за четыре пенни самые лучшие объятия в его жизни. И это в выражениях, сокрушающих всякий принцип женственности, внушённый приличиями, поглощёнными лицемерными безднами лондонского общества.

Я краснею от унижения, когда одна из них вздыхает от разочарования, объявляя своей коллеге, что он уже нашёл себе одну.

Мой опекун издаёт адский оскал при виде моего нахмуренного лица.

— Ну же, Эмилия, подними голову. Ты должна чувствовать себя польщённой.

Я сжимаю губы от досады.

— Тем, что меня сравнивают с вашей шлюхой?

Его веки щурятся от веселья.

— Тем, что вызываешь зависть у той, что у меня под рукой.

— В таком случае, я возвращаю вам оскорбление, милорд.

Он кланяется и шепчет мне хриплым голосом:

— Именно за этот комплимент я никогда не опускаю свою.

Я краснею ещё сильнее, когда его насмешливый тон внезапно становится учительским.

— Как и этот переулок, лондонские трущобы — это проход в другой мир, Эмилия. Далекий от комфорта и безопасности, которые дарит наше владение. Так не позволяй ему затронуть твоё эго, иначе он может сомкнуться над тобой.

Пока мы продвигаемся по этой бандитской трущобе, неожиданный солнечный луч проникает сквозь её грязные слои, на мгновение освещая лица продажных женщин. Я застываю на мгновение, когда мои шокированные глаза встречаются с помутневшими глазами девочки около двенадцати лет.

Её кожа, изрытая оспой, покрыта бесчисленными пустулами, некоторые из которых лопнули и сочатся заражённой кровью на её коже сломленной куклы. Её рваная нижняя юбка позволяет разглядеть истощённые ноги, покрытые многочисленными шрамами. Её рубашка, слишком просторная для её юности, сползает с её едва сформировавшейся правой груди, отданной на откуп извращённости её клиентов.

Встревоженный тем, что моя рука нервно вцепилась в его сюртук, Дориан следит за моим взглядом с безразличным видом, затем ледяным тоном заявляет:

— Не дари им ни капли жалости,min sommerfugl . Твоя стыдливость их не спасёт.

Я с трудом отвожу глаза от девочки, проглатывая вопрос кончиками губ.

— Неужели нищета так опустошает? Заставляя их терять всякое нравственное чутьё?

— Эти люди не потеряны нравственно, Эмилия, — жестоко порицает он меня. — Их тела уже трупы и погребены. Никто, кроме смерти, не сможет насытить их кости, иссушенные их падением. Эти люди — не более чем тени, агонизирующие в своём собственном чистилище, полном грязи и разврата.

—«Самые прекрасные вещи в этом мире — не более чем тени», — выдыхаю я.

Он свирепо усмехается.

— Добрый старина Диккенс, должно быть, не знал Уайтчепела.

Я поднимаю озадаченную бровь.

— В отличие от вас, милорд. Вы, кажется, чувствуете себя как дома в таком месте погибели.

— Потому что я бываю здесь каждую неделю, Эмилия.

Я прекрасно это знаю, но это не уменьшает боли, нанесённой его замечанием. Кошмарное видение моего опекуна, делящего постель с одной из этих женщин, вызывает странную боль, которая проникает под мой корсаж, терзая мою грудную клетку невыносимой грустью.

Он не твой, Эмилия. Он никогда не будет твоим. Это я тоже прекрасно знаю.

Если это так, то почему мне кажется, что эта рана, заражённая моей привязанностью к нему, может оказаться смертельной для моего рассудка?

Ревность, Эмилия. Она разъедает сердце быстрее любой болезни на свете.

Итак, я пропала.

— О, правда, — невольно стону я. — Ваши бордели.

Он наклоняет голову, разглядывая мой рот, сжатый от страдания. Тот, который я даже не утруждаю больше скрывать. Какой смысл, когда дьявол угадывает малейшее волнение своего самого верного подданного? Маска недоумения на мгновение ложится на его прекрасное лицо, прежде чем его самонадеянность берёт верх.